Следующие несколько часов слились для Пьера в один непрерывный, болезненный процесс воскрешения.

В стерильных душевых авианосца ледяная вода смывала с него слои занзибарской грязи и засохшей крови. Военные медики без церемоний обработали разбитые в мясо костяшки. Жесткая армейская бритва срезала густую, свалявшуюся бороду, заново открывая миру тяжелый подбородок и знаменитый, пересекающий левую щеку белесый шрам.

Когда ветеран надел свежую, идеально сидящую камуфляжную форму без знаков различия и зашнуровал тяжелые тактические ботинки, он подошел к металлическому зеркалу.

Оттуда на него смотрел Пьер Дюбуа. Давно забытый, опасный, собранный и смертоносный. Глаза всё еще оставались пустыми и холодными, а губы были плотно сжаты в безмолвную линию. Он снова стал человеком, пусть и крайне, пугающе молчаливым.

— Вот теперь другое дело! — раздался за спиной бодрый голос Крида. Майор окинул рекрута одобрительным взглядом. — Можешь не благодарить. Точнее, можешь и дальше рычать, мне так даже больше нравится. Меньше трепа — больше дела.

Тяжелый транспортный самолет оторвался от палубы авианосца, унося их прочь от океана.

Шрам сидел в полумраке десантного отсека, пристегнутый ремнями безопасности. Вокруг разместились еще два десятка таких же угрюмых, суровых рекрутов, каждый со своей поломанной судьбой и жаждой начать всё с чистого листа. Ветеран методично, раз за разом, сжимал и разжимал перебинтованные кулаки, заново привыкая к ощущению силы.

Впереди их ждали раскаленные пески Мали, где располагался главный вербовочный и тренировочный пункт Легиона. А где-то еще дальше, за горизонтом, уже маячили холодные, зараженные пустоши Чернобыльской Зоны и новая, безжалостная война, ради которой старый солдат наконец-то восстал из пепла.

В кабаке на окраине Антананариву пахло жареным прогорклым арахисом, мокрой псиной и дешёвым тростниковым самогоном, который местный бармен с невозмутимым видом наливал из пятилитровой пластиковой канистры из-под машинного масла. Жестяная крыша над головой раскалилась так, что от неё шёл ощутимый физический жар, превращавший заведение в филиал крематория, а потолочный вентилятор лишь с натужным воем гонял по кругу липкую тропическую духоту.

Лях с отвращением сдвинул стакан на край щербатого стола и шумно сплюнул под ноги, прямо на земляной пол, усыпанный окурками и шелухой.

— Если я от этой сивухи ослепну, Турок, я тебя лично придушу, — прохрипел поляк, вытирая мокрый лоб засаленным рукавом цветастой рубахи. — Клянусь матерью, в ней градус ниже, чем температура у тифозной шлюхи, а воняет так, будто туда бросили дохлого хамелеона и забыли на солнцепеке на пару недель. Где ты вообще откопал эту дыру?

Эль Турко даже не шелохнулся. Бывший снайпер сидел в тени у стены, откинувшись на спинку стула с той редкой, почти кошачьей расслабленностью, которая появляется у наёмников только тогда, когда контракт закрыт, деньги упали на счёт, а обратный билет на самолёт уже лежит во внутреннем кармане. На нём были чистые холщовые штаны и свежая рубашка без единого пятна — явный признак человека, которому больше не нужно спать на земле в обнимку с винтовкой.

— Ты слишком много суетишься для человека, у которого в запасе целая жизнь, — негромко отозвался Турок, не вынимая изо рта тонкой сигареты с ментолом. — Нормальное место. Тихое, дешевое, патрули сюда не заглядывают, а если ром отдаёт керосином — считай это бесплатной профилактикой от малярийных глистов. Ты же сам ныл три дня назад в Джибути, что тебе осточертели кондиционеры в отелях и хочется «настоящей островной экзотики». Жри теперь, не обляпайся.

— Экзотики, а не дизентерии! — Лях осклабился, обнажив сколотый передний зуб — память о прикладе жандарма в Абиджане. — Пьер, скажи ему. Он же над нами издевается. Сидит с таким видом, будто выиграл миллион в лотерею и теперь снизошёл до плебеев. Тьфу. Женатый человек — это не профессия, Турок, это диагноз. Тебя пора списывать в утиль вместе со старыми сапогами.

Пьер Дюбуа молча разглядывал мутную жижу на дне своего стакана. Голова от жары была тяжёлой, но алкоголь привычно глушил противную пульсацию в левом виске — там, где толстый белёсый рубец уходил под коротко стриженные седеющие волосы, рассекая бровь и щёку. За годы службы Шрам научился пить всё, что горит, и не задавать лишних вопросов барменам, если те не пытались плеснуть в кружку чистый яд.

— Оставь Турка в покое, — ровно произнёс Пьер, не поднимая глаз. — Он своё отползал. Если человек нашёл дуру, которая согласна стирать его портки и терпеть ночные кошмары, за него надо свечку поставить, а не дерьмом поливать.

— Во-о-от, слушай умного человека, пока он добрый, — усмехнулся Турок, стряхивая пепел в пустую консервную банку из-под сардин. — Габриэль, между прочим, готовит такое рагу из кролика с розмарином, что ты за одну тарелку продал бы свой любимый карабин вместе с подствольником.

— Да упаси боже, — Лях картинно перекрестился левой рукой. — Рагу у него, розмарин… Слышь, снайпер, а когда ты ночью просыпаешься от грозы, ты под кровать не падаешь? Жена тебя веником по хребту не охаживает, чтоб ты её за шею во сне не переломал?

— Первые полгода падала подушка, — спокойно признал Турок, и в его выцветших карих глазах на секунду мелькнул холодный блеск. — Потом привык. Сейчас если просыпаюсь, то оттого, что мелкая хнычет. Встанешь, поменяешь пелёнку, дашь бутылочку со смесью, покачаешь — и тишина. Звёзды в окно светят, сосны шумят. Никаких тебе радиостанций, никаких идиотов-лейтенантов с картами позапрошлого века, никакой вони от разлагающихся трупов в кустах. Красота.

— Тоска зелёная, — отрезал Лях и с силой стукнул кулаком по столу, заставив бутылку подпрыгнуть. — Сдохнуть можно от такой красоты. Сидишь в своём пригороде, брюхо отращиваешь, ждёшь, пока печень отвалится от буржуазного пива. А тут — движение! Я вот через неделю в Сьерра-Леоне ухожу. Охрана алмазных концессий. Белые инструкторы, туземная пехота, двойная ставка за риск и контракт на полгода. Вот это жизнь!

— Это не жизнь, поляк, — сухо перебил его Дюбуа, сделав маленький глоток обжигающего пойла. Горло привычно ободрало, но тепло в желудке разлилось правильное, тяжёлое. — Это называется затянувшаяся инерция. Ты просто не умеешь ничего другого, кроме как нажимать на спуск и вовремя падать в канаву, вот и придумываешь себе сказки про романтику. Тебя там в этих концессиях прикопают в траншее под банановым кустом, а начальство даже имени твоего в рапорте не разберёт, запишут как «расходный материал номер четыре».

— Зато заплатят чистоганом, — ничуть не смутился Лях. — А ты сам-то что сидишь, Пьер? Бабки с прошлого дела ещё есть, но они же растают. Ты на этом острове уже третий месяц ошиваешься. Ром лакаешь, на океан пялишься. Ждёшь, пока тебя мхом затянет?

— Жду, когда отстанут те, кто задаёт слишком много глупых вопросов, — Шрам усмехнулся углом рта, и шрам на щеке натянулся, сделав лицо хищным и злым. — И пока не дождусь, буду сидеть здесь. В Конго я больше не ходок. В Чад — тем более. Легион из меня всю дурь выбил ещё десять лет назад, а то, что осталось, я лучше потрачу на крепкий сон, чем на чужие золотые прииски.

— Брось, — Турок покачал головой, внимательно глядя на француза. — Ты не сможешь долго сидеть без дела, Пьер. Я тебя слишком давно знаю. Ты свихнёшься от тишины. Мне повезло, у меня якорь есть, а ты одиночка. Одиночкам в отставке крышу сносит быстрее всего. Начнёшь призраков по углам ловить.

— Я их и так ловлю, — спокойно бросил Дюбуа. — Они не кусаются, просто стоят и смотрят. Анри вот иногда приходит. Помнишь Анри, Лях? Твоего земляка, который всё хвастался, что у него невеста в Гданьске в банке работает?

Поляк помрачнел, гонор с него мгновенно слетел, обнажив усталое, серое лицо старого рубаки. Он покрутил стакан в пальцах, заглядывая в тёмное стекло.