— Вставай, сука! Вставай и беги! Оружие подбирай!

Англичанин зарычал сквозь зубы, сгреб ствол из грязи и снова рванул вперед, захлебываясь кашлем.

Небо над головой лопнуло.

Оглушительный, чудовищный треск расколол пространство от горизонта до горизонта. Багровая молния толщиной в корабельную мачту ударила в холм позади них, в полукилометре от тропы. Земля вспучилась огненным грибом, волна горячего воздуха ударила в спины наемников, толкнув их вперед, а мелкие березы по краю оврага мгновенно вспыхнули сухими свечками, занявшись багровым пламенем без дыма.

Птицы, не успевшие спрятаться в расщелинах, замертво падали в траву прямо на бегу, с перебитыми пси-ударом нервными узлами. В воздухе запахло жареным пером, серой и чистым озоном.

Впереди, сквозь пляшущую пелену пыли и фиолетовых всполохов, наконец показались спасительные очертания окраин Мёртвого города.

Разбитый бетонный забор водоканала, ржавая ажурная вышка ретранслятора и монументальная серая громада Дома культуры, на крыше которой бешено, словно обезумев, вращались антенны узла связи.

Над базой Синдиката уже во всю мощь ревели аварийные сирены. Их вой — пронзительный, надрывный, механический — пробивался даже сквозь грохот распадающегося неба. С угловых вышек внешнего периметра караульные непрерывно выпускали в чернеющий зенит сигнальные ракеты: красные, ослепительно-белые хвосты огней чертили дуги в воздухе, указывая отставшим группам направление к главному входу.

— Быстрее! — орал в наушнике сорванный, хриплый голос коменданта Драговича. — Пьер, если вы в лощине — бросайте хабар! Шлюз на автоматике! Сброс через сорок секунд! Дольше держать створки не имею права, выжжет весь подвал! Сорок секунд, французы!

— Видим ворота! — выдохнул в тангенту Шрам, чувствуя, как во рту клокочет горячая кровь из лопнувших в носоглотке сосудов. — Держи створ, Эдин! Держи, твою мать!

Они вылетели на разбитый асфальт подъездной дороги. Ноги на твердом покрытии скользили по тонкой корке радиоактивного пепла, который сыпался с неба черными хлопьями.

Перед главным входом в подземелья Дома культуры царил настоящий кошмар.

Тяжелая, сорокасантиметровая броневая плита внешнего шлюза уже медленно, со скрежетом и воем гидравлики ползла вниз по направляющим рельсам, поднимая из пазов клубы смазочного дыма. У проема, рискуя быть расплющенным стальным монолитом, стоял серб Радован. Здоровяк держал автомат на ремне и отчаянно, изо всех сил махал наемникам обеими руками, указывая на сужающуюся щель:

— Сюда-а-а! Щурьтесь, черти! Быстрее! Захлопнет же!

Позади них, на гребне песчаного карьера, воздух окончательно свернулся в сплошную багровую стену.

Ударная волна Выброса — ослепительный вал из спрессованного пси-излучения, пыли и раскаленной плазмы — накатывала на город со скоростью курьерского поезда, сметая на своем пути телеграфные столбы и срывая железные крыши с дачных домиков. Звук этого приближающегося вала напоминал рев раненого зверя размером с гору.

Смитти добежал до порога первым, рыбкой нырнув в метровый зазор под опускающейся плитой и ободрав локти о рифленое железо пола. Следом, кряхтя и матерясь на четырех языках, вкатился Докер, втаскивая за собой тяжелый гранатомет. Бранислав влетел третьим, с разбегу врезавшись плечом в стену тамбура и освобождая место остальным.

Ван Дейк подбежал к проему, когда щель сократилась до полуметра. Голландец с размаху швырнул свой пулемет внутрь, упал на бок и буквально просочился под наползающей сталью, оставив на нижнем ребре плиты лоскут брезента от своей разгрузки.

Шрам был последним.

Зазор между нижним срезом двери и порогом составлял не больше сорока сантиметров. Сзади наемника уже настигал чудовищный жар: куртка на спине затлела, воздух вокруг вспыхнул ослепительной алой вспышкой, а сознание на долю секунды качнулось в черную бездну безумия.

Француз не стал тормозить. Он бросил свое тело вперед в скользящем, отчаянном подкате, словно футболист, выбивающий мяч с линии ворот.

Рюкзак с деньгами и приборами с грохотом чиркнул по опускающейся броне, стальные заклепки на ботинках высекли сноп искр о порог, и в ту же секунду сильные руки Радована и Бранислава вцепились в лямки куртки Пьера, с чудовищной силой рванув его внутрь отсека.

Ля-а-аз-зг-г!

Плита весом в двадцать тонн с сокрушительным ударом рухнула в пазы, впечатавшись в резиновые подушки упоров. Тяжелые клиновые запоры с визгом пневматики провернулись в гнездах, намертво запечатывая вход.

А спустя полсекунды с той стороны, по внешней броне шлюза, ударил ад.

Звук был такой, словно по бункеру в упор выстрелили из корабельного орудия главного калибра. Вся цитадель — вековой кирпичный фундамент, метровые бетонные перекрытия, тяжелые швеллеры под потолком — содрогнулась в глубоком, протяжном резонансе. Со стен пластами полетела старая штукатурка, лампы дежурного освещения мигнули, залив тамбур аварийным красным светом, а вентиляционные решетки выплюнули тучи ржавой пыли. Снаружи ревело, визжало и плавилось всё, что не успело укрыться под землей, но сталь держала удар.

Они лежали на ледяном рифленом железе пола вповалку — грязные, мокрые, задыхающиеся, с перекошенными от запредельного напряжения лицами.

В тамбуре стоял лишь тяжелый, свистящий хрип пяти пар измученных легких да кашель Докера, отхаркивавшего болотную гарь. Ни у кого не было сил даже пошевелить пальцем. Сердца колотились в ребра с такой частотой, что казалось, кости вот-вот треснут изнутри.

Радован, привалившись спиной к герметичной переборке, дрожащими пальцами достал из кармана мятую пачку папирос, чиркнул спичкой и посмотрел на лежащих ветеранов круглыми, шальными глазами:

— Ну вы… ну вы и черти полосатые. Две секунды. Ровно две секунды оставалось, пока автоматика реле не перерубила. Я уж думал — всё, поминай как звали франко-балканскую бригаду.

Ван Дейк с трудом перевернулся на спину, уставившись мутным взглядом в красный аварийный плафон под потолком. На его заросших седой щетиной губах медленно, с трудом расползлась кривая, щербатая усмешка:

— Хрен тебе, сербская морда… Мы еще на твоих поминках… весь ром выпьем… и гармонь твою… об колено сломаем…

Смитти тихо, истерично захихикал, закрыв лицо ладонями в рваных перчатках. Докер лишь вяло отмахнулся, утыкаясь лбом в холодный металл своего верного гранатомета.

Шрам медленно, с усилием сел, опираясь рукой о стену. Рукав куртки на плече наемника до сих пор слабо дымился, пахнуло паленой синтетикой, а в глазах плавали крупные багровые круги. Француз стянул с головы шапку, вытер мокрый лоб и нащупал рукой лямку заплечного ранца.

После недавнего Выброса Дом культуры отходил тяжело, словно старый контуженый солдат. В высоких стрельчатых окнах второго этажа до сих пор жалобно звенели чудом уцелевшие стекла, в вентиляционных шахтах завывал стылый сквозняк, а с лепных потолков вестибюля осыпалась серая гипсовая пудра, покрывая щербатые мраморные ступени тонким слоем пыли. В коридорах пахло серой, остывающей печной гарью и мокрым брезентом — гарнизон потихоньку вылезал из подвальных щелей, проверял герметичность бойниц и возвращался к своей унылой гарнизонной рутине.

Пьер поднимался по парадной лестнице не спеша. Кованые набойки армейских ботинок выбивали на мраморе глухой, размеренный шаг. С плеч наемника уже сошла лихорадочная дрожь бешеного марш-броска с Янтаря, мышцы приятно налились тяжелым теплом после горячего чая, но в серых глазах еще плескалась настороженность зверя, только что вырвавшегося из захлопнувшегося капкана.

У тяжелой дубовой двери с табличкой «Дирекция» на двух медных винтах маячил неизменный караульный — серб Милош, баюкавший на груди короткий дробовик. Увидев француза, боец лишь молча кивнул и посторонился, даже не спрашивая пароля: комендант ждал Дюбуа еще полчаса назад.

Шрам толкнул дверь и перешагнул порог.