Шрам медленно погасил экран.

Воздух в груди наемника стал холодным и легким, словно после долгого подъема на горный перевал. Семь дней ледяного ада подошли к концу. Карты легли на стол рубашками вверх: время, маршрут, состав конвоя и место встречи были известны с точностью до метра и секунды.

Окно возможностей распахивалось ровно на три часа.

Француз поднялся на колени, тихо разминая плечи и шею. Кости отозвались сухим щелканьем.

Зачистка лежки началась без суеты.

Наемник действовал методично, стирая за собой любые намеки на присутствие постороннего наблюдателя. Пустые консервные банки и пластиковые упаковки от сухпайков легли на дно рюкзака — оставлять здесь мусор мог только желторотый новичок. Пласты стекловаты и брезента Дюбуа раскидал обратно по углам чердака, замаскировав следы примятой пыли сухим веником из полыни. Ни единой стреляной гильзы, ни следа сапога на чистом бетоне. Если завтра сюда заглянет дозор «Долга», они увидят лишь обычное мертвое чердачное пространство, где годами гуляет ветер.

Пьер проверил крепление титанового глушителя на маузере: резьба сидела мертво, прицел Schmidt Bender был накрыт защитными неопреновыми чехлами. На боковой подвес лег массивный карабин КС-23, набитый под завязку тяжелыми пулями «Баррикада».

До выхода оставалось семь часов.

Шраму предстояло заранее просочиться через границу секторов, обогнать колонну майора и занять доминирующую высоту на кладбище брошенной техники на Свалке — там, где среди ржавых скелетов козловых кранов захлопнется последний капкан для майора Горничева.

Француз надвинул глубокий сталкерский капюшон на глаза, перехватил чехол с карабином и неслышно скользнул к чердачному люку. Охотник выходил на огневой рубеж.

Кладбище брошенной техники на Свалке за три десятилетия превратилось в колоссальный могильник советского индустриального хлама, где железо умирало долго, мучительно и ядовито. На многие сотни метров вокруг громоздились бурые, сочащиеся рыжими потеками холмы: развороченные брюха пожарных авторазливочных станций, скрученные в бараний рог стрелы автокранов, штабели пустых кабельных катушек и радиоактивные скелеты самоходных скреперов. Здесь никогда не пели птицы, а ночной ветер, блуждая среди проржавевших бортов, издавал протяжный, надрывный вой, похожий на стон заживо погребенных.

Каменистый овраг у стоянки монтажных кранов рассекал этот ржавый массив глубокой трещиной с отвесными, осыпающимися склонами из радиоактивного песчаника. По его дну вилась старая грунтовая дорога — единственная колея, по которой тяжелая техника могла пробиться с Ростка в обход открытых пространств. В самом узком месте овраг сжимался до ширины пары грузовиков, образуя идеальный каменный мешок: слева отвесная шестиметровая осыпь, справа — непроходимый завал из сваленных в канаву железнодорожных платформ и гусеничных траков.

И прямо над этой горловиной царил козловой кран.

Гигантская решетчатая ферма высотой с четырехэтажный дом когда-то перегружала здесь контейнеры с радиоактивным грунтом. Теперь кран застыл намертво: его ходовые тележки сошли с рельсов и глубоко ушли в суглинок, а горизонтальная балка стрелы с выбитой кабиной машиниста нависала аккуратно над осью дороги, перекрывая всю долину на полкилометра вперед.

Шрам поднялся на верхушку стрелы за два часа до расчетного времени.

Лежка была выбрана с точностью хирурга. Наемник залег внутри металлического короба несущей фермы, укрывшись под расслоившимся стальным листом ветрозащиты. Снизу, с дороги, разглядеть человека среди переплетения швеллеров, тросов и ржавых монтажных скоб было невозможно даже в армейский тепловизор — морозный металл конструкции надежно рассеивал контуры тела, а брезентовый балахон, обмазанный жидкой глиной и печной сажей, сливался с бурой окисью железа до оптической неразличимости.

Француз лежал на левом боку, подтянув правое колено к поясу для устойчивости.

Длинный матчевый ствол Kar98k с массивной титановой банкой глушителя лежал на мягком мешочке с прокаленным речным песком, уложенном на перекрестье стальных уголков. Оптика Schmidt Bender была выставлена на восьмикратное увеличение, параллакс отстроен на триста метров — ровно туда, где дорога ныряла в изгиб оврага между двумя раздавленными цистернами.

Рядом, пристегнутый коротким страховочным карабином к балке, лежал монструозный КС-23. Помповик был взведен, трубчатый магазин забит патронами «Баррикада» со стальными точеными болванками, а на брезентовом рукаве наемника висели еще четыре запасных патрона в эластичных петлях.

Время текло медленно, густо, словно остывающий мазут.

В три тридцать ночи над Свалкой повисла стылая, промозглая мгла. С севера пополз клочьями низкий болотный туман, но дорогу на дне промоины он не скрыл — сквозняк в овраге методично выдувал белесую муть, оставляя колею чистой и черной.

А в три сорок из-за дальнего террикона донесся звук.

Это было негромкое, приглушенное ворчание двух бензиновых двигателей ЗМЗ, работавших на низких передачах. Никакого света фар: колонна майора шла в режиме светомаскировки, едва заметно мерцая крошечными щелями подфарников с синими светофильтрами. Машины двигались осторожно, переваливаясь через глубокие колеи, вздымая колесами комья мерзлой грязи.

Дюбуа плавно, без единого шороха прильнул щекой к теплому ореховому прикладу маузера.

В окуляре прицела возник головной армейский уазик с усиленными листовыми бамперами. На капоте машины тускло блестели капли ледяной росы. За рулем сидел тот самый коренастый прапорщик с обожженным ухом, вцепившись в баранку обеими руками и напряженно вглядываясь в темноту сквозь щель триплекса. А рядом, на командирском кресле, откинувшись на спинку и расстегнув ворот овчинного полушубка, сидел майор Горничев.

Майор был спокоен. Он вертел в пальцах длинную незажженную папиросу, что-то втолковывая водителю, и лицо заместителя Воронина в зеленоватом свете приборного щитка казалось высеченным из камня. Сзади, едва помещаясь в тесном салоне, темнела чудовищная фигура Варяга в глухом экзоскелете: пулеметчик дремал, уперев ствол «Печенега» в рифленый пол.

Второй уазик охраны держал дистанцию ровно в двадцать метров, послушно втягиваясь вслед за ведущим в каменное горло оврага.

Колонна вошла в ловушку. Сзади путь отрезала крутая промоина, впереди нависали обломки крана. Выхода не было.

Шрам не стал ждать, пока машины поравняются с его позицией. Стрелять сверху вниз под крутым углом всегда рискованно из-за сложного преломления бронестекла. Идеальная точка перехвата находилась на отметке двести восемьдесят метров — момент, когда головной уазик на секунду притормаживал перед глубокой промоиной, подставляя лобовое стекло почти под прямой угол к линии огня.

Палец наемника медленно, плавно выбрал свободный ход спускового крючка. Вдох. Полувыдох. Сердце сделало глухой толчок и замерло.

Тх-х-лоп.

Титановый глушитель выдал сухой, приглушенный щелчок, утонувший в шуме ветра между балками. Ни вспышки, ни дыма.

Тяжелая винтовочная пуля калибра 7,92 с вольфрамовым бронебойным сердечником преодолела разделявшее их расстояние за треть секунды.

Лобовой триплекс уазика вспыхнул мелкой паутиной трещин вокруг аккуратного круглого отверстия с оплавленными краями. Пуля пробила бронестекло без отклонения от траектории, вошла майору Горничеву в правый висок, разворотила черепную коробку и вышла через левую скулу, окропив боковое стекло и лицо водителя густыми черными сгустками мозгового вещества и осколками кости.

Майор даже не дернулся — голова офицера безвольно мотнулась на плечо, папироса выпала из разжавшихся пальцев, а тело осело в кресле, придавленное ремнем безопасности.

Не успела гильза первого выстрела упасть на брезент, как правая рука Дюбуа вздернула рукоять затвора вверх и на себя.

Клац-щелк.

Зеркальный стебель затвора с маслянистым шелестом загнал второй патрон в патронник. На всю манипуляцию у наемника ушла ровно одна секунда.