Несколько долгих секунд Пьер не слышал вообще ничего, кроме тонкого, пронзительного колокольного звона в контуженных ушах и глухого стука собственного сердца где-то в горле.

Когда он наконец с трудом оторвал залитое речной водой и грязью лицо от каменных плит, кашляя от густой цементной взвеси, и приподнялся на одном локте, придерживая винтовку, глазам ветерана открылась жуткая картина.

Моста Каср-эль-Нил больше не существовало. На месте двух его центральных пролётов над чёрной, кипящей от падающих горящих обломков водой Нила зиял огромный стометровый провал, из которого в небо поднимались клубы бурого пара и дыма. Искорёженные стальные фермы с висящими на них гроздьями машин ушли на дно вместе с остатками генеральского золота и сотнями людей, а с оборванного края уцелевшей западной секции моста в реку продолжали с воем сыпаться горящие легковушки и охваченные пламенем фигуры заражённых.

В полукилометре севернее, там, где через реку проходила высокая эстакада моста Шестого Октября, в этот же самый миг взметнулись к небу четыре новых исполинских огненных столба — вторая пара бомбардировщиков методично и безжалостно добивала соседнюю переправу, отрезая центр города от западного берега и дороги на пирамиды Гизы.

— Все целы⁈ — прохрипел Дюбуа чужим, плохо слушающимся голосом, сдергивая с лица мокрую, забитую цементной пылью балаклаву с черепом и сплевывая на камни розовую от лопнувшего на губе сосуда слюну.

Первым из-под завала обломков и мокрых веток у стены зашевелился Драгон. Блондин с трудом сел на ступеньках, ощупал свою светлую шевелюру, густо засыпанную серым бетонным крошевом и речным илом, и посмотрел на командира совершенно шальными, но вполне живыми глазами.

— Если не считать того, что у меня в ушах сейчас играет похоронный марш Шопена на полную громкость, а в штанах плещется полведра нильской водички с головастиками, то жить буду, — проорал наёмник, оглушённый близким разрывом авиабомбы, и с тоской посмотрел на бурлящий водоворот посреди реки, где только что сгинул их броневик. — Но должен признать, Пьер, что египетские лётчики — редкостные свиньи! Утопить полторы тонны золота прямо у нас на глазах — это преступление против человечности, за такое надо судить в Гааге!

Чуть выше по лестнице, помогая друг другу подняться на ноги, отряхивались от битого кирпича Матео, Эль Турко и прижимающий к груди окровавленный локоть Тарик. Турок даже во время падения под бомбовым ударом ухитрился прикрыть своим телом чехол с драгоценным «Маузером» и теперь первым делом проверял, не сбился ли прицел на креплении, а корсиканец мрачно вытряхивал воду из ствола своего дробовика.

— Хватит орать, Ковальский, мы не глухие, — буркнул Матео, сплёвывая песок и глядя наверх, на охваченную пожарами и автоматной стрельбой площадь Тахрир, откуда после ухода танков уже неслись дикие крики прорвавшейся из старых кварталов толпы. — Твоё золото хотя бы на дне в прохладе лежит, а мы с вами сейчас оказались на этом берегу без колёс, без прикрытия и с отрезанными мостами за спиной.

Пьер поднялся во весь рост, подобрал из лужи свой сорванный взрывной волной шлем с разбитым вдребезги левым окуляром ночного прибора, без сожаления отстегнул бесполезную теперь оптику и швырнул её в реку. Передёрнув затвор бельгийской винтовки, чтобы вытряхнуть попавшую в окно выбрасывателя щебёнку, старый легионер окинул тяжёлым взглядом зарево над двадцатимиллионным мегаполисом, который военные только что наглухо запечатали со всех сторон, превратив в одну огромную братскую могилу.

— Два слитка у тебя за спиной всё ещё лежат, Лях, так что на билет до Марселя и бутылку хорошего вина нам хватит, если сумеем сохранить свои шкуры, — спокойно сказал Дюбуа, проверяя магазин и поворачиваясь к связному. — Тарик, веди нас через старые переулки вдоль набережной на юг. До рассвета оставаться на открытых улицах нельзя — сейчас вся эта голодная стая с площади хлынет к реке. Оружие наизготовку, дистанция три шага, двигаем рысью!

Густой чёрный пепел оседал на мокрые гранитные ступени набережной медленно, словно грязный зимний снег где-нибудь в предгорьях Савойи, только вместо свежести этот снег нёс с собой удушливый жар раскалённого бетона, запах сгоревшей взрывчатки и горелого речного ила. Посреди Нила, там, где ещё пять минут назад высились клёпаные английские пролёты моста Каср-эль-Нил, теперь бурлила и пенилась огромная чёрная воронка, в которой с глухим шипением догорали пятна разлитой солярки и плавали кверху брюхом оглушённые полутонными фугасами рыбины.

Пьер сидел на нижней ступеньке у самой кромки воды, привалившись спиной к холодному каменному парапету, и неторопливо продувал апертуру прицела своей бельгийской винтовки. Правое ухо после близкого разрыва авиабомбы всё ещё закладывало ватной глухотой, а под языком держался противный солоноватый привкус лопнувшего сосуда, однако руки слушались твёрдо. Ветеран отстегнул магазин, пальцем проверил верхний патрон в пачке, убедился, что мелкий речной песок не набился под затворную раму в районе выбрасывателя, и с коротким щелчком загнал стальную коробку обратно в шахту.

Два двадцатичетырёхкаратных швейцарских слитка на дне его десантного ранца давили на поясницу сквозь мокрую рубаху увесистыми кирпичами, напоминая о том, что сегодняшний вечер прошёл не совсем впустую.

Рядом, сидя прямо на битом кирпиче и вытянутых ногах, Драгон стащил со своей левой ступни высокий пустынный ботинок из жёлтой замши и с мрачным видом вылил из него на камни добрую кружку мутной нильской воды вперемешку с мелкой щебёнкой.

— Если я после этого купания подхвачу какой-нибудь нильский грибок между пальцами, я официально подам в отставку и уйду работать дегустатором в винный погреб под Дижоном, — проворчал блондин, выжимая мокрый шерстяной носок и с тоской разглядывая безнадёжно испорченную шёлковую рубаху, на которой пятна оружейной смазки живописно перемешались с серой цементной грязью и чужой сукровицей. — Ты только посмотри на меня, Пьер. Ещё утром я выглядел как человек, которому любая дама из высшего общества с радостью доверит ключи от своей спальни, а сейчас меня даже в портовый бордель Марселя пустят разве что полы мыть. И это я ещё молчу про то, что полторы тонны нашего кровного золота сейчас лежат на глубине десяти метров и радуют местных сомов!

— Радуйся, что сам не лежишь рядом с этим золотом в обнимку с генеральским бампером, — отозвался Эль Турко, который стоял на одно колено чуть выше по лестнице, внимательно просматривая в цейсовскую оптику своего «Маузера» верхнюю кромку набережной и угол здания министерства иностранных дел. — Если бы мы задержались на том карнизе ещё на пятнадцать секунд, твои красивые светлые кудри сейчас бы собирали сачком ниже по течению, где-нибудь в районе дельты.

Даже после взрыва и купания под брызгами снайпер умудрился сохранить свой невозмутимый, почти домашний вид: только тонкая ментоловая сигарета в углу его рта немного отсырела и криво дымилась с одного бока, да на щеке темнела длинная царапина от летевшего с моста куска щебня.

Матео в разговорах участия не принимал — корсиканец с сосредоточенным сопением перевязывал индивидуальным пакетом рассечённый локоть Тарика. Осколок чугунной балюстрады распорол рукав полотняной рубахи связного и оставил на предплечье глубокую, длиной в палец борозду, из которой густо сочилась тёмная венозная кровь. Сапёр не церемонился: плеснул прямо в рану спиртом из фляжки, отчего египтянин глухо зашипел сквозь стиснутые зубы, а затем туго, в четыре оборота прихватил бинт поверх марлевой подушечки, завязав концы морским узлом.

— Кость цела, только шкуру попортило, до свадьбы заживёт, — буркнул подрывник, пряча пустую прорезиненную обёртку от пакета в карман разгрузки и подхватывая с камней свой дробовик Franchi SPAS-12. — Пьер, наверху на площади начинается какая-то нездоровая возня. Танки ушли к казармам у телецентра, а вся та шваль, которую они держали огнём, сейчас вывалилась на перекрёсток. Если мы тут ещё десять минут будем сушить портянки Ковальского, они заглянут через парапет и забросают нас собственными зубами.