Двое уцелевших зомби попытались перегородить выход у ворот, но ван Дейк даже не стал сбавлять ход: голландец с разбегу снес первого тяжелым кованым ботинком в грудь, впечатав в станину, а второго Бранислав на бегу срезал короткой очередью в упор.

Они вывалились из пролома заводской стены во внешний двор за три минуты до окончания расчетного времени.

Над Янтарем небо уже начало затягиваться дурным, чумным фиолетовым маревом. Воздух над заводскими трубами дрожал плотным, кипящим слоем, птицы с дикими криками шарахались от кирпичных труб, а вдалеке, за полосой тухлых болот, спасительным белым маяком светился внешний прожектор бункера Сахарова.

Шрам бежал замыкающим, на ходу вдавливая тангенту рации на воротнике:

— «Янтарь-Один», открывай шлюз! Мы вышли! Кейс у нас! Повторяю, кейс у нас!

В наушнике сквозь вой нарастающих помех раздался ликующий, почти истерический крик старого академика:

— Вижу вас на радаре! Ворота открыты! Быстрее, сержант, быстрее! Через две минуты здесь начнется ад!

Пятерка наемников летела по насыпи узкоколейки, не разбирая дороги, перепрыгивая через гнилые шпалы и обломки арматуры. Сзади, за спиной, заводской комплекс глухо загудел, выбрасывая в свинцовое небо первый тяжелый импульс проснувшейся установки, но тяжелые створки внешнего периметра бункера уже распахивались навстречу выжившим, готовые захлопнуться и отрезать бушующее снаружи безумие.

Тяжелая броневая плита наружного шлюза встала на упоры с глухим, сотрясшим переборки ударом. Следом зашипели пневматические уплотнители, отсекая ядовитый сквозняк Янтаря, и в крошечном тамбуре вспыхнули зеленые плафоны избыточного давления. Снаружи, за полуметровой легированной сталью, уже выл во всю дурь разогнавшийся пси-генератор, но здесь, в чреве исследовательского бункера, этот вой превратился в едва слышный зуд, отдающийся в пломбах зубов.

Докер с протяжным стоном облегчения сбросил с плеча двадцатикилограммовый титановый кейс. Металл с грохотом впечатался в дюралевый стол кают-компании, подняв облачко мелкой сухой пыли.

— Всё, мать его за ногу, — выдохнул англичанин, утирая рукавом закопченное лицо. — Доставили в лучшем виде. Ни одна пломба не треснула, только краска на углах облупилась, когда мы по лестнице кубарем катились.

В отсек буквально влетел академик Сахаров. Старик даже не надел халат: он был в одном расстегнутом жилете поверх клетчатой рубахи, очки сползли на кончик круглого носа, а руки мелко и часто дрожали. Следом за ним, толкаясь в узком проходе, протиснулись доцент Васильев и бледный Козлов.

Увидев на столе массивный ящик с выбитым гербом Академии наук и нетронутыми свинцовыми печатями, профессор замер, прижав кулаки к груди. На его старческих глазах выступили самые настоящие, непритворные слезы.

— Неужели… Неужели уцелел? — сиплым шепотом выдавил ученый, бросаясь к столу и дрожащими пальцами оглаживая холодный титан. — Васильев! Козлов! Чего стоите как истуканы⁈ Кусачки несите! Пломбиратор номер три! Быстро!

Аспирант сорвался с места, едва не расшибив лоб о низкий дверной косяк. Через минуту печати с сухим щелчком отлетели на пол, кодовые замки с металлическим лязгом поддались, и крышка кейса откинулась на петлях. Внутри, в ячейках из плотного серого пенопласта, лежали три толстые канцелярские папки в картонных переплетах, стянутые истлевшими резинками, и дюжина опечатанных цилиндров с микрофильмами. Листы пожелтели от времени и сырости, пахли мышиным пометом и застарелым формалином, но типографские штампы «Совершенно секретно. Эксперимент Х-16» читались безупречно.

Васильев схватился за сердце и шумно осел на скамью, размазывая пот по щекам:

— Боже… Протоколы первичной синхронизации излучателя… Все графики настройки катушек Гельмгольца на месте! Мы спасены, Аркадий Семенович! Комиссия снимет с нас аварийный статус! Министерство подпишет финансирование на три года вперед!

— Да плевать мне на министерство! — неожиданно рявкнул Сахаров, вытирая мокрые глаза тыльной стороной ладони и сияя, словно начищенный самовар. — Мы теперь знаем, как стабилизировать частоту! Мы сможем настроить стационарные экраны! Это же… это же фундаментальный триумф! Сержант! Пьер! Дорогие мои головорезы!

Старик с неожиданной для его комплекции прытью развернулся, схватил Дюбуа за локти и принялся трясти их с такой силой, будто пытался выжать из наемника остатки болотной воды:

— Вы даже не представляете, что вы совершили! Вы спасли не просто бумаги — вы спасли дело всей моей жизни! Васильев, закрывайте журнал дежурств! К черту показания с третьего контура, они никуда не убегут до утра! Сегодня здесь будет праздник, клянусь честью советского ученого!

Профессор решительно подошел к массивному аптечному сейфу в углу кают-компании, извлек из кармана связку ключей на длинной медной цепочке и провернул сувальдный замок. С металлическим скрипом распахнулась толстая стальная дверца.

Из глубины забитого бинтами и ампулами шкафа Сахаров с торжественным кряхтением извлек две огромные трехлитровые стеклянные бутыли, закрытые притертыми пробками и залитые по горлышко красным сургучом. Внутри плескалась абсолютно прозрачная, маслянисто стекающая по стенкам жидкость.

— Медицинский ректификат девяносто шестой пробы, — с благоговением объявил академик, водружая первую бутыль на середину стола прямо рядом с секретными папками. — Стратегический неприкосновенный запас лаборатории на случай тотального радиоактивного заражения. Три года стоял, дожидался своего часа! Козлов, тащи глюкозу из процедурной и воду для инъекций! Разводить будем по классической пропорции: два к трем, чтобы желудки не сожгли!

Кают-компания заполнилась народом за считаные минуты. Из нижнего отсека, привлеченные звоном стекла и запахом праздника, поднялись военные во главе с Федором Палычем. Сержант-сверхсрочник уже успел сменить замасленный бушлат на чистую полевку, а за ним гуськом втянулись трое срочников, робко жавшихся к дверям и с жадным изумлением глядевших на невиданное изобилие.

На стол полетело всё, что хранилось в закромах бункера: вскрытые консервным ножом банки с датской ветчиной, сухие армейские галеты, две банки венгерского консервированного лечо, соленая черемша из запасов Васильева и нарезанные толстыми ломтями бруски копченого свиного шпика.

Воду для разведения спирта Козлов отмеривал мензуркой с аптекарской точностью, поминутно вытирая дрожащие руки о штаны. Когда прозрачная жидкость смешалась в эмалированном чайнике, по отсеку поплыл густой, терпкий дух ядреного «ерша», от которого у бойцов мгновенно закружилась голова.

— Ну, джентльмены удачи и работники микроскопа, — Палыч поднял граненый стакан, наполненный до рубчатого ободка. — Давайте первый тост за науку. Чтоб ваши приборы не сбоили, чтоб черти в подвалах спали крепче, а вам за эти папки генералы в Киеве по ордену на грудь повесили.

— За науку! — подхватил Сахаров, чокаясь со всеми подряд своей химической мензуркой. — И за великую силу бронебойного патрона, без которого наша наука сегодня осталась бы лежать в радиоактивной пыли!

Выпили дружно, залпом.

Спирт, разведенный холодной дистиллированной водой с ложкой глюкозы, пошел удивительно мягко, обжигая пищевод ровным сухим жаром и взрываясь в груди горячей волной. Наемники привычно крякнули, закусывая острой ветчиной; Васильев судорожно захрустел соленым огурцом, утирая проступившие слезы, а молоденький срочник за спиной старшины закашлялся в кулак, шумно махая ладонью перед открытым ртом.

Второй стакан налили без долгой паузы.

— А теперь — за твердую руку, — Бранислав поднял свою кружку, окинув наемников тяжелым взглядом ветерана. — За то, чтобы глаз не замыливался, мушка не плясала, а свинец всегда находил чужую переносицу раньше, чем чужой палец нащупает спуск. За удачу Синдиката.

Выпили снова. Разговоры стали громче, жесты — шире, а разделявшая людей невидимая стена окончательно рухнула.