На столе посреди крипты уже дымился большой закопчённый медный кофейник, который принёс пожилой копт-служитель из монастырской кухни, а рядом стояла початая литровая бутылка дешёвого южноафриканского виски с облезлой этикеткой и тарелка с сухими пресными лепёшками и банками консервированной говядины.
Пьер, переодевшийся в сухую серую футболку из своего неприкосновенного запаса и тщательно вытерший насухо детали разобранной винтовки FN FAL, налил себе в жестяную кружку густого, чёрного как нефть арабского кофе, от которого за три шага несло раздавленными зёрнами зелёного кардамона и корицей, плеснул туда же на два пальца виски из бутылки и сел на край раскладушки, вытянув гудящие после ночного марша ноги.
Первый же глоток обжигающей, терпкой смеси продрал горло до самого желудка, мгновенно разгоняя застоявшуюся в мышцах свинцовую усталость. Шрам достал из просушенной пачки сигарету, прикурил от спички и с удовольствием выпустил первый клуб дыма под каменный свод, наблюдая за своими людьми.
Эль Турко сидел напротив, положив перед собой на чистую тряпицу затвор снайперского «Маузера», и с помощью тонкой деревянной зубочистки методично вычищал нагар из пазов боевых упоров. На груди снайпера, на тонком серебряном шнурке поверх майки, поблёскивал плоский овальный медальон с крошечной фотографией его жены Габриэль внутри, который он никогда не снимал ни в одной командировке.
— Как думаешь, Пьер, сколько нам придётся куковать в этой каменной коробке, пока Виктор договорится с военными о коридоре для вылета? — негромко спросил Турок, поднимая взгляд от затвора и делая глоток кофе. — Я обещал Габи вернуться к пятнадцатому числу, у нас на восемнадцатое запись к тому профессору в Лионе, который занимается искусственным оплодотворением. Там очередь расписана на полгода вперёд, и если я опоздаю хотя бы на день, жена со мной разведётся по телеграфу ещё до того, как мы приземлимся во Франции.
— Не разведётся, когда увидит два двенадцатикилограммовых золотых кирпича, которые ты привёз ей в подарок из Египта, — усмехнулся Драгон, который, приложив к отбитым рёбрам холодную жестянку с консервами, другой рукой любовно полировал краем полотенца золочёную рамку трофейного генеральского «Кольта». — Положишь один слиток профессору прямо на письменный стол — и этот старый шарлатан за такие деньги сам лично родит тебе двойню к следующему понедельнику без всякой очереди! Хотя, если подумать трезво, братцы, более дурацкого обмена в моей биографии ещё не случалось.
Блондин поднял пистолет к свету лампы, полюбовался чернёной вязью на затворе и сокрушённо покачал головой:
— Только вдумайтесь в эту трагедию: шесть часов назад у нас под задницами лежали полторы тонны чистого швейцарского банковского золота в новеньком американском броневике! Это же по четыреста килограммов на каждого, включая беднягу Тарика! Мы были богаче английской королевы и султана Брунея вместе взятых! И на что мы променяли это сказочное состояние? На купание в тухлой канализации с крысами, восемь жалких кусков металла в рюкзаках и тёплую компанию из двадцати миллионов гнилых покойников, которые хотят сожрать наши печёнки без соли и лука! Если бы мне кто-нибудь в Марселе сказал, что всё так обернётся, я бы лучше пошёл работать грузчиком на рыбный рынок!
— В том броневике на мосту мы бы сейчас лежали в виде хорошо прожаренных углей рядом с твоими четырьмястами килограммами, так что не гневи бога, пан Ковальский, — спокойно заметил Дюбуа, вскрывая складным ножом банку солонины и накладывая мясо на кусок сухой лепёшки. — Два слитка на человека по нынешнему курсу в Цюрихе — это почти четверть миллиона долларов чистыми, не считая тех полумиллиона наличными в чемоданчике Хаддада и основной платы от Крида за архивные кассеты. Для двух суток работы совсем неплохой приработок, даже если вычесть стоимость твоей испорченной рубашки.
— Да чёрт с ней, с рубашкой и с деньгами, меня другое беспокоит, — вдруг серьёзно заговорил Матео, откладывая шомпол и хмуро глядя в свою кружку с остывающим кофе. — Пацаны, мы все тут не первый год замужем, видели и лихорадку Эбола в Заире, и холеру в беженских лагерях, и обдолбанных фанатиков с мачете. Но то, что было сегодня ночью на площади перед мечетью — это не болезнь из медицинского справочника. Я своими глазами видел с трёх шагов, как у того лысого спецназовца после пули Пьера приросла обратно оторванная челюсть, а дыра в груди от снайперского патрона Турка затянулась чёрным мясом за пять секунд. И они не просто бегали за нами — они гнали эту толпу оборванцев перед собой как живой щит, а сами заходили с флангов по карнизам второго этажа, как обученная штурмовая тройка.
В прохладной крипте повисла короткая, напряжённая тишина, в которой было слышно только, как мерно стучит поршень водяного насоса в углу да потрескивает спираль электрической плитки под кофейником.
— Я тоже заметил одну деталь, ещё когда смотрел на них в прицел с колена, — медленно произнёс Эль Турко, доставая из жестяного портсигара свежую ментоловую сигарету и разминая её в пальцах. — Те обычные бедолаги из толпы, у которых глаза белые и пена изо рта валит, совсем слепые на свету и прут напролом на любой громкий звук, пока им мозжечок не разнесёшь. А вот эти трое белых в форме спецназа двигались только по густой тени под навесами домов, и когда фара перевёрнутого джипа светила им в лицо, они щурились и отворачивали головы. И ещё одно: когда он пил кровь у того раненого полицейского на ступеньках, у него клыки во рту были длиннее обычных минимум на сантиметр.
— Только не говорите мне, что мы попали в дешёвый румынский роман про упырей и сейчас нам придётся строгать осиновые колья из монастырских табуреток и вешать на шею связки чеснока! — нервно усмехнулся Драгон, хотя в его голубых глазах на секунду мелькнул совсем не шуточный холодок, и он машинально потёр ладонью огромный синяк на груди. — Я, конечно, в детстве пел в церковном хоре в Лионе, пока меня не выгнали за то, что я щипал за коленки дочку органиста, но воевать с нечистой силой в мои планы точно не входило!
— Насчёт осиновых кольев не знаю, а вот к крутому кипятку из белого фосфора и расплавленного железа они относятся очень плохо, как выяснилось на практике, — сухо подытожил Пьер, гася окурок о край пустой консервной банки и начиная быстро собирать свою вычищенную и смазанную винтовку. — Неважно, как эта зараза называется по-научному и в какой пробирке её сварили, парни. У любой твари из плоти и костей есть свой предел прочности, надо только правильно подобрать калибр и температуру.
В этот момент на каменной лестнице, ведущей в крипту из верхнего двора, послышались тяжёлые шаги, и в проёме арки показался тот самый рыжебородый южноафриканец с фонарём, который встречал их у ворот.
— Сержант Дюбуа, полковник Вэнс зовёт в радиорубку на башне, — бросил охранник с порога. — Женева на линии, канал уже открыли.
Узел дальней связи базы располагался в круглом каземате второго яруса воротной башни, куда вела узкая винтовая лестница, сложенная ещё римскими каменщиками. Толстые двухметровые стены из тёсаного известняка здесь были увешаны брезентовыми полотнищами для звукоизоляции, под низким потолком гудел вентилятор вытяжки, отводящий жар от нагретых блоков питания, а на массивном дубовом столе в окружении стабилизаторов напряжения и пачек с перфолентами стоял защищённый терминал спутниковой видеосвязи в бронированном оливковом кофре с поднятым плоским жидкокристаллическим экраном.
Полковник Вэнс сидел на скрипучем вращающемся стуле перед аппаратурой, положив свой огромный револьвер «Ругер» поверх стопки шифровальных блокнотов, а перед ним стояли две толстостенные стопки и приземистая квадратная бутылка старого капского бренди. Увидев вошедшего француза, одноглазый комендант молча кивнул на второй табурет у стола, плеснул тёмно-янтарного спиртного в обе посудины и прикрыл за спиной Пьера тяжёлую, обитую войлоком и листовым железом дверь.
— Нашему общему другу в Женеве уже переслали снимки с твоей камеры и коды от обеих кассет ливанца, которые вы притащили, — негромко сказал Вэнс, пододвигая одну стопку наёмнику и залпом опрокидывая свою. — Выпей перед разговором, сержант. То, что ты сейчас услышишь про положение дел вокруг этого проклятого города, на сухую глотку ложится плохо.
