Тарик поднял здоровую правую руку, останавливая группу в десяти шагах от выхода, осторожно подошёл к решётке и несколько минут молча наблюдал сквозь щели в металле за тем, что творилось снаружи, прислушиваясь к утренней тишине.
— Чисто, месье Пьер, — наконец тихо позвал связной, отжимая плечом проржавевшую засовную планку, которую он сам же смазал солидолом ещё месяц назад во время плановой проверки маршрутов отхода. — Мы вышли прямо в старый ботанический парк на южной окраине госпитального комплекса. Солнце уже поднялось над плато Мокаттам, ночная стая ушла с улиц минут двадцать назад.
Они по одному выбрались из прохладного зева бетонной трубы в густые заросли одичавшего папоротника и бугенвиллии на дне неглубокого сухого арыка, который шёл вдоль высокой кованой ограды военного госпиталя Маади.
Дюбуа поднялся на одно колено за толстым, облупившимся стволом векового эвкалипта, сдвинул на лоб защитные очки и внимательно осмотрел территорию перед главным корпусом в шестикратный бинокль.
Район Маади всегда считался самым зелёным, тихим и респектабельным местом египетской столицы, где среди тенистых аллей и розовых кустов прятались виллы иностранных послов и генералитета, но сейчас территория центрального клинического госпиталя вооружённых сил выглядела так, словно через этот цветущий парк вчера вечером прошёл огненный смерч.
Весь обширный внутренний двор перед массивным шестиэтажным зданием в стиле сталинского ампира, облицованным светло-жёлтым песчаником, был превращён в огромный полевой карантинный лагерь, который бросили в самый разгар катастрофы. Три десятка больших каркасных армейских палаток из белого и оливкового брезента с красными полумесяцами на бортах стояли с разорванными в клочья пологами и поваленными стойками; вокруг них на вытоптанном газоне валялись опрокинутые никелированные стойки для капельниц, разбитые ящики с плазмой крови, кислородные баллоны и тысячи растоптанных в пыли одноразовых шприцев.
Прямо вдоль центральной асфальтовой аллеи, ведущей от распахнутых ворот к приёмному покою, в три человеческих роста громоздились длинные, сложенные штабелями горы чёрных и ярко-оранжевых герметичных пластиковых мешков для биологически опасных трупов.
Под утренним солнцем, которое уже начинало припекать по-настоящему, плотный полиэтилен этих мешков раздулся от трупных газов, как сотни надувных матрасов, но самое жуткое заключалось в другом: добрая половина мешков в верхних рядах была вспорота изнутри длинными рваными разрезами, и вокруг штабелей на залитом засохшей чёрной сукровицей асфальте валялись те, кто вчера не успел уползти в тень до полуденного зноя, а также десятки тел солдат медицинской службы и военной полиции в разорванных противочумных костюмах и противогазах.
Чуть правее главного корпуса, на круглой бетонированной вертолётной площадке, обнесённой по периметру жёлто-чёрным бордюром, застыли две тяжёлые транспортные машины — белый санитарный «Белл» египетского министерства здравоохранения и пятнистый, без опознавательных знаков «Чёрный ястреб» американской морской пехоты, на котором, судя по всему, позавчера ночью пыталось улететь руководство проекта «Осирис».
Оба вертолёта так и не смогли оторваться от земли: у санитарного «Белла» была напрочь снесена взрывом гранаты хвостовая балка, а американский «Ястреб» завалился на сломанную правую стойку шасси, уткнувшись погнутыми лопастями несущего винта в бетон. Весь его фюзеляж и бронестёкла пилотской кабины были изрешечены сотнями пулевых пробоин изнутри и снаружи, а на распахнутой сдвижной двери десантного отсека, свесившись головой вниз на запутавшихся стропах страховочного ремня, висел мёртвый бортовой стрелок в лётном шлеме с вырванным до самых позвонков горлом.
— Картина маслом, хоть сейчас в Третьяковскую галерею вешай, — тихо проговорил подобравшийся к дереву Драгон, разглядывая залитую солнцем площадь через прицел своего пулемёта и брезгливо прикрывая нос платком от тяжёлого, густого смрада хлорки, формалина и падали, который тянуло со двора сквозь решётку забора. — Видать, весело тут у них прошла выписка пациентов позавчера вечером. Пьер, смотри на ступеньки главного входа: двери выбиты напрочь, внутри тень как в погребе, но у порога вроде никто не шевелится.
— Обычных гулей здесь почти нет, их Белый ещё вчера увёл за собой в центр города и к вашим стенам, — негромко заметил Эль Турко, чей внимательный взгляд через двенадцатикратную оптику «Маузера» медленно скользил по всем шести этажам больничного фасада, проверяя тёмные провалы разбитых окон и крышу. — На верхних этажах пусто, на крыше у разбитых антенн тоже никого. Если кто и остался караулить это хозяйство, то они сидят глубоко внизу в прохладе, куда солнце не достаёт.
Шрам сложил бинокль и убрал его в подсумок на груди.
— Значит, по двору проходим быстро, в один бросок вдоль солнечной стороны аллеи, не приближаясь к палаткам и кучам мешков ближе чем на десять шагов, — скомандовал Дюбуа, снимая с предохранителя свою винтовку. — Тарик, где вход в подземный сектор американцев?
— В левом крыле первого этажа, за отделением патологии и старым гарнизонным моргом, — ответил копт, указывая здоровой рукой на приземистую бетонную пристройку без окон, которая примыкала к главному корпусу со стороны парка. — С улицы туда дверей нет, там глухая вентиляционная коробка и аварийный дизель. Входить нужно через центральный вестибюль приёмного покоя, пройти по коридору первого этажа налево до грузовых лифтов и спуститься по закрытой пожарной лестнице на третий подземный уровень.
— Тогда вперёд. Дистанция пять метров, под ноги в мешки не наступать, заходим в вестибюль на моих плечах, — скомандовал Пьер и первым легко перемахнул через погнутую секцию чугунной ограды на залитый утренним солнцем больничный асфальт.
Переход через вымерший двор госпиталя занял меньше двух минут, но за эти сто двадцать секунд ни один из пятерых наёмников не расслабил пальца на спусковой скобе.
Шли строго по самой середине широкой подъездной дороги, где солнечные лучи уже жгли в полную силу, обходя стороной длинные чёрные тени от брошенных санитарных фургонов и гор пластиковых мешков. Воздух между палатками стоял такой густой и неподвижный, что казалось, будто они идут по дну высохшего болота, залитого карболкой и старой кровью. В одном из полуоткрытых брезентовых шатров полевого госпиталя, мимо которого группа проходила в пятнадцати шагах, в густой полутьме за опрокинутыми операционными столами вдруг раздался глухой металлический лязг упавшего таза и хриплое, надсадное сопение — кто-то из привязанных ремнями к железным койкам бывших пациентов учуял запах живых людей на улице и принялся биться затылком о прутья спинки, но вырваться на солнцепек не мог.
На широкое гранитное крыльцо главного корпуса они поднялись строем: Пьер и Матео по краям, держа под прицелом тёмный провал распахнутых стеклянных дверей, Лях по центру с пулемётом у бедра, а Турок и Тарик прикрывали подходы со стороны вертолётной площадки.
Остановившись на верхней ступеньке прямо на границе яркого солнечного света и глубокой больничной тени, Дюбуа левой рукой опустил с каски на глаза бинокуляр нового прибора ночного видения и щёлкнул тумблером питания.
В окулярах тихо пискнул преобразователь, и тёмный, загромождённый перевёрнутыми каталками и мешками с песком вестибюль приёмного покоя мгновенно залился чётким, холодным изумрудно-зелёным светом третьего поколения оптики. Следом за командиром свои ночные очки и монокуляры опустили остальные бойцы группы; ультрафиолетовые фонари на шлемах и под стволами пока включать не стали, чтобы не демаскировать себя в длинных коридорах раньше времени и беречь заряд литиевых батарей для прямого контакта.
Они бесшумно перешагнули через порог, усыпанный толстым слоем битого витринного стекла, и вошли внутрь здания.
Холод внутри каменного корпуса показался после уличной жары почти зимним. Все окна первого этажа ещё во время первых суток эпидемии были наглухо заложены изнутри мешками с песком и затянуты плотной чёрной светомаскировочной плёнкой, поэтому дневной свет сюда не проникал вовсе. Под ногами на мраморном полу хрустели раздавленные склянки с лекарствами, стреляные гильзы от американских карабинов М4 и куски отбитого кафеля, а в воздухе висел тяжёлый, невыветриваемый коктейль из формалина, хлорной извести, пороховой гари и сладковатого запаха разложения.
