Выстрел снайперского «Маузера» Турка, длинная очередь из пулемёта Ляха, сдвоенный удар бельгийской винтовки самого Пьера и басовитый грохот автоматического дробовика Матео слились в один чудовищный, разрывающий песчаную бурю огненный удар с дистанции десяти шагов.
На таком расстоянии в чистом поле этот свинцово-серебряный шквал разорвал бы в мелкие клочья даже бронированный автомобиль.
Но на месте стоявшего перед ними человека в белом бурнусе пули встретили только взметнувшийся от рикошетов фонтан каменной крошки и красного песка.
То, что последовало в ближайшие две секунды, не походило ни на один рукопашный бой, в котором Пьеру Дюбуа доводилось выживать за двадцать лет скитаний по войнам трёх континентов.
Человеческий глаз просто не успевал фиксировать промежуточные фазы движения этой твари — мозг отмечал лишь начальный толчок да конечный удар, между которыми в ревущей рыжей мгле проносился размытый белый росчерк.
Едва пальцы наёмников шевельнулись на спусковых крючках, выбирая миллиметры свободного хода, как Аль-Абьяд не отпрыгнул назад от свинцового веера, а наоборот — упал вперёд и вниз, почти коснувшись грудью трамвайных рельсов, и пошёл на сближение короткими, ломаными скачками от колеса перевёрнутого автобуса к бетонному столбу со скоростью выпущенного из пращи камня.
Первая снайперская пуля Турка и винтовочная двойка Пьера прошли ровно над его белой макушкой, выбив сноп искр из гранитного постамента за его спиной, а когда Драгон с проклятием дёрнул ствол своего пулемёта Minimi вправо и вниз, пытаясь накрыть стелющуюся по земле белую тень струёй из тридцатизарядного рожка, Альбинос уже вынырнул из песка в трёх шагах перед самым его капотом.
Четыре экспансивные пули калибра пять пятьдесят шесть с серебряной начинкой шли точно в лицо и грудь полукровки в упор, но Белый даже не сбавил шага: одним коротким, неуловимым взмахом он перекрестил перед глазами оба своих предплечья, закованных в наклонные титановые щитки сапёрного панциря, приняв очередь на скошенную под углом броневую сталь.
Раздался оглушительный звон кузнечного молота по наковальне; все четыре пули срикошетили от титана в стороны, взорвавшись в воздухе безвредным облаком голубых фосфорных искр и белого серебряного пара, которое ураганный ветер тут же сдул за спину нападавшего, а через десятую долю секунды Альбинос уже был внутри оборонительного полукруга наёмников.
Он не стал рубить Ляха мачете, словно брезгуя тратить время на добивание уже поломанного пулемётчика — пролетая мимо крыла фургона, Дампир просто коротким обратным движением левой ноги в тяжёлом армейском ботинке пнул по стволу пулемёта снизу вверх с такой немыслимой, взрывной силой, что стальную ствольную коробку вырвало из рук блондина вместе с ремнём, подбросив на три метра в воздух, а самого Драгона от отдачи собственного оружия опрокинуло навзничь через капот прямо в кучу битого кирпича, где он и затих, задохнувшись от нового удара сломанными рёбрами о камни.
Матео слева успел развернуть свой тяжёлый барабанный «Атчиссон» и дважды выстрелить серебряной картечью вслед промелькнувшей мимо него белой тени, но заряд двенадцатого калибра лишь рванул в клочья широкий подол верблюжьего бурнуса.
Развернувшись на одной пятке прямо в воздухе между корсиканцем и Пьером, Аль-Абьяд наотмашь полоснул правым полуметровым мачете по груди сапёра.
Корсиканца спасло только то, что в последний миг он инстинктивно вскинул поперёк груди массивную стальную коробку своего автоматического дробовика: тяжёлое лезвие из рессорной стали с визгом разрубило толстый пластиковый кожух цевья и перебило пополам стальной ствол двенадцатого калибра, словно сухой тростник, а самого Матео от инерции удара отшвырнуло спиной в борт фургона с такой силой, что на ржавом железе осталась глубокая вмятина.
Пьер остался перед лицом белого демона один на один в расстоянии вытянутой руки.
Старый легионер понимал, что передернуть затвор дробовика или поднять длинный ствол винтовки он уже не успеет ни при каком раскладе, поэтому француз сработал по правилам ближнего окопного боя: выпустив из левой руки цевьё FN FAL, он перехватил правой ладонью рукоять своего тяжёлого ножа на поясе и шагнул вперёд в клинч, намереваясь пропустить удар длинного мачете над плечом и достать правую сторону груди Альбиноса снизу, под срез американского бронежилета, где у твари билось смещённое сердце.
Но разница в скорости между тренированным человеком и порождением древней крови оказалась слишком велика.
Белый увидел движение руки Пьера к ножнам раньше, чем клинок вышел из кожи на два пальца. На его мраморном лице не дрогнул ни один мускул, только прозрачные глаза с вертикальными зрачками холодно блеснули за пеленой летящего песка; не останавливая замаха правого мачете, которым он легко отбил в сторону ствол винтовки француза, полукровка левой рукой, убрав клинок плашмя вдоль локтя, нанёс чудовищный по скорости и массе таранный удар титановым щитком предплечья прямо в центр грудной бронепластины Дюбуа.
Ощущение было таким, словно в грудь на полном ходу въехал буфер маневрового тепловоза.
Кевларовый жилет и стальная пластина внутри разгрузки выдержали удар, не дав проломить грудину, но кинетическая энергия этого толчка оторвала восьмидесятипятикилограммового сержанта в полном боевом снаряжении от земли, как тряпичную куклу, пронесла по воздуху добрых четыре метра назад через трамвайные рельсы и со страшным, оглушительным грохотом впечатала спиной и затылком в наклонный броневой борт стоявшего позади сгоревшего египетского бронетранспортёра «Фахд».
В голове у Пьера полыхнула ослепительная белая вспышка, из лёгких со свистом и кровавыми брызгами вышибло весь воздух до последней капли, ремень автоматического дробовика лопнул на плече, и тяжёлый «Атчиссон» со звоном отлетел на асфальт в трёх шагах от сползающего по броне на колени командира.
Сквозь красную пелену в глазах и невыносимый звон в контуженных ушах Дюбуа видел, как Аль-Абьяд в два плавных, кошачьих шага подошёл к нему сквозь песчаный вихрь.
Белый остановился в двух метрах от сидящего у колеса БТРа француза, с любопытством посмотрел сверху вниз на его чёрную балаклаву с нарисованным белым черепом и приподнял правую руку с широким, зазубренным по обуху мачете, примериваясь одним коротким рубящим движением снести голову командиру группы вместе с шейными позвонками.
Помочь Пьеру в эту долю секунды было некому: Драгон только пытался встать на четвереньки за капотом фургона, Матео у колеса лихорадочно вытаскивал из-за спины свой запасной помповый дробовик взамен разрубленного, а Эль Турко со сломанной ключицей не мог перебросить ствол винтовки через кузов машины, не задев самого Шрама.
И вот тогда из-за кормы почтового фургона, прямо наперерез занесённому над головой француза клинку, шагнул Тарик.
Бывший офицер египетской разведки прекрасно понимал, что со своей зашитой, висящей в кожаном наруче левой рукой он не продержится против этой белой бестии и трёх секунд, но бросить человека, с которым прошёл сквозь ночной ад Булака и подземелья Маади, копт не мог.
На ходу отбросив в песок свой пустой пистолет ПБ, Тарик здоровой правой рукой подхватил с асфальта сорванный с плеча Пьера тяжёлый барабанный дробовик «Атчиссон», положил его ствол для упора на кожаный наруч своей раненой левой руки, отчего свежие швы под бинтом мгновенно лопнули и намокли алой кровью, и с расстояния четырёх шагов, крикнув что-то яростное на древнем коптском языке своих предков, нажал на спуск, посылая заряд прямо в голову и плечи повернувшегося к нему Альбиноса!
В барабане ружья после вчерашнего боя оставались последние два пиротехнических патрона «Дыхание дракона», за которыми шла уже серебряная картечь, набитая утром Матео.
Первый выстрел двенадцатого калибра выбросил в лицо полукровке плотный сноп горящего при трёх тысячах градусов магния и циркония, а второй, полсекунды спустя, ударил зарядом крупной серебряной картечи с чесночно-ляписной пастой.
