Эль Турко, сидевший напротив него под руками второго врача, который менял намокшую повязку у него под гипсовым бандажом ключицы и зашивал глубокий порез на скуле, тонко улыбнулся одними уголками губ. Дождавшись, пока санитар завяжет последний узел, снайпер одной правой рукой вытащил из кармана свой помятый жестяной портсигар, достал зубами последнюю оставшуюся ментоловую сигарету и с помощью бортового стрелка наконец-то с наслаждением затянулся, выпустив под потолок кабины тонкую струйку ароматного дыма.
— С такой книгой жалоб, пан Драгон, у тебя в трактире будут обедать только глухонемые налоговые инспекторы да местные карабинеры, — негромко заметил Турок, прикрывая воспалённые от двух бессонных ночей глаза. — Ты лучше скажи спасибо Матео за то, что его ранец на твоей спине половину осколков в коридоре на себя принял, иначе чинили бы тебя сейчас в морге на нижнем этаже.
При упоминании корсиканца весёлость с лица блондина сразу сошла; он замолчал, опустив взгляд на лежащий у переборки пробитый в двух местах осколками камня сапёрный рюкзак, на брезентовой лямке которого всё ещё темнело пятно крови их погибшего товарища, и тихо вздохнул.
Пьер от долгой возни врачей отказался — дал только промыть перекисью и туго забинтовать пробитую остриём мачете левую ладонь да наложить три широких пластыря на рассечённое плечо, которое он сам подставил под клинок Белого у каменной ниши. Накинув поверх изодранной тельняшки сухую лётную куртку, поданную бортинженером, командир сидел рядом с Виктором Кридом, разглядывая узкие белые полоски банковских квитанций со штампами закрытого швейцарского расчётного дома.
— Счета открыты на предъявителя в головном отделении в Цюрихе, доступ по личному паролю и отпечатку пальца каждого из вас, — негромко говорил куратор, наклонившись к самому уху Дюбуа, чтобы не кричать через шум винтов. — Пять миллионов евро на твоём счету, по пять у Турка и Ковальского. Доля вашего каирского связного Тарика уже переведена через наш филиал в Афинах на имя его матери и сестры — полковник Вэнс связался со своими людьми в Александрии, женщин сегодня же вечером посадят на греческий паром и вывезут на Кипр со всеми деньгами, чтобы местные власти не задавали лишних вопросов.
— А племянница Матео на Корсике? — спросил Шрам, поднимая на бывшего капитана тяжёлый, проверяющий взгляд серых глаз.
— В десять утра по европейскому времени мой поверенный в Марселе вылетает в Аяччо с дарственной на её имя и банковским чеком на полные пять миллионов евро плюс комиссионные за стаж сапёра, — твёрдо ответил Виктор. — Как я тебе сказал на посадке, Синдикат закрывает свои долги перед мёртвыми ещё аккуратнее, чем перед живыми. Через сорок минут мы сядем на палубу американского десантного вертолётоносца «Иводзима» в нейтральных водах, сдадим этот титановый контейнер комиссии из Пентагона под расписку, а оттуда наш собственный борт за два часа перебросит вас троих вместе с людьми Вэнса на Сицилию.
Крид помолчал секунду, внимательно вглядываясь в осунувшееся, прорезанное глубокими морщинами и белой полосой старого шрама лицо француза, и добавил уже совсем другим, почти приятельским тоном старого сослуживца:
— Тебе нужно сменить обстановку и хорошо отоспаться, Пьер. Вы за эти двое суток выжали из себя то, на чём сломался бы целый батальон свежих парней, и следующие полгода я тебя никакими заказами дёргать не стану, слово офицера. Турку нужно долечить ключицу у своей Габриэль под Марселем, твой поляк пусть покупает свою кофейню в Неаполитанском заливе, а тебе я бы посоветовал на пару месяцев уехать вообще подальше от Европы и Средиземного моря.
— Куда же это, интересно? — без особого любопытства спросил Дюбуа, убирая банковские квитанции во внутренний карман куртки, прямо к сложенному квадратом тёмно-зелёному шёлковому платку с рынка Хан-эль-Халили.
— Да хотя бы в южное полушарие, на острова в Индийском океане, — предложил Виктор, доставая из кармана свою серебряную флягу с шотландским виски и протягивая её сержанту. — Возьми билет на Мадагаскар, в старую французскую колонию на севере острова, в районе Диего-Суареса или Носи-Бе. У нас там тихая перевалочная база для морских грузов и отличный старый пансионат на берегу океана: кругом пальмы, тёплый ветер с пролива, все говорят на нашем родном французском языке, дешёвый ром и ни одной живой души на десять миль пляжа. Поживёшь пару месяцев в бунгало у воды, подлечишь спину, порыбачишь с местными стариками на лодке — там сейчас такая глушь и благодать, что про существование автоматов и секретных лабораторий вспоминают только по старым газетам.
Пьер сделал небольшой глоток торфяного виски из фляги, почувствовав, как крепкое тепло мягко прокатилось по обожжённому за ночь горлу, и задумчиво кивнул, глядя сквозь открытую пилотскую дверь на приближающуюся кромку морского берега:
— Мадагаскар, говоришь? Что ж, может быть, ты и прав, Виктор. Океанский ветер и тишина — это как раз то, что нам сейчас не помешает.
Через десять минут жёлтая полоса египетских песчаных дюн и зелёных плантаций дельты осталась позади, и тяжёлый вертолёт выскочил на простор открытого Средиземного моря, идя на высоте трёхсот метров над бескрайней, сверкающей под утренним солнцем синей гладью.
Чтобы выветрить из салона тяжёлый госпитальный дух йода, пороховой копоти и мертвецкой гари, бортовой техник по знаку Крида отщелкнул фиксатор и до половины откатил назад широкую сдвижную дверь правого борта. В душный полумрак кабины тут же ворвался тугой, свежий, пахнущий только чистой морской солью и прохладной водой ветер, который за минуту выдул наружу все остатки каирского пепла.
Драгон и Эль Турко, разморенные уколами обезболивающего и этим свежим морским сквозняком, уже дремали на откидных сиденьях у левой стенки, привалившись здоровыми плечами друг к другу, а сам Виктор Крид ушёл вперёд к креслу второго пилота принимать сводку погоды с авианосца.
Пьер поднялся со своего места, подошёл к открытому настежь дверному проёму, зацепил стальной карабин страховочного фала за кольцо на своём пистолетном ремне и сел прямо на край рифлёного алюминиевого пола, свесив ноги в тяжёлых, побелевших от известковой пыли и сухой глины армейских ботинках за борт, прямо над синей бездной.
Под подошвами в трёхстах метрах внизу медленно бежали к югу белые барашки утренних волн, солнце, уже поднявшееся над горизонтом справа в чистом, безоблачном небе, золотило крылья машины и грело лицо мягким живым теплом — тем самым настоящим дневным светом, в котором больше не нужно было искать глазами укрытия или считать патроны в магазине.
Дюбуа здоровой правой рукой расстегнул ремешок под подбородком, снял и положил рядом на пол свой пробитый клинком на виске шлем, затем медленно стянул через голову мокрую от пота, жёсткую от въевшейся соли и пыли чёрную балаклаву с выцветшим белым черепом и размотал на шее изорванную в клочья клетчатую арабскую куфию.
Ветер с моря ударил в его открытое лицо, взъерошил короткие, с густой проседью на висках тёмные волосы и приятно остудил горящую кожу вокруг старого белёсого шрама на левой щеке.
Некоторое время старый солдат просто сидел на краю неба, глубоко и ровно дыша полной грудью, потом его перевязанная белым бинтом левая рука осторожно легла на отворот куртки, где в сухом кармане шуршал тонкий дамасский шёлк зелёного платка, а правая расстегнула клапан нагрудного кармана рубахи и бережно достала на свет старый, потёртый по углам до матового пластика мобильный телефон.
Прикрывая трубку от свистящего потока воздуха широкой ладонью, Пьер привычным движением большого пальца провёл по клавишам и прижал аппарат к левому уху, чуть наклонив голову к плечу и глядя сверху вниз на уходящие к горизонту синие волны.
— Жанна? Слышишь меня, родная? — совсем тихо, так что за рокотом вертолётных лопастей его не мог услышать никто в мире, кроме неё одной, заговорил наёмник, и его низкий, надорванный ночным дымом голос вдруг наполнился удивительной, живой и беззащитной нежностью человека, вернувшегося из долгой зимы к домашнему очагу. — Я выбрался. Здесь было жарко, но всё позади. Скоро увидимся, я куплю тот дом у моря, как ты хотела… С большой светлой верандой на южную сторону и старыми соснами у крыльца, чтобы по утрам пахло смолой и морской солью. А ещё я нашёл для тебя на старом рынке тот самый зелёный шёлковый платок с золотой ниткой по краю, о котором говорил вчера вечером, он совсем не испачкался в дороге, везу его у самого сердца.
