В кабинете коменданта на втором этаже горела единственная керосиновая лампа. Эдин Драгович не спал. Босниец сидел над раскрытым журналом учета боеприпасов, подперев тяжелый подбородок кулаком, и мелкими глотками цедил крепкий кофе из помятой кружки.
Услышав стук кованых подошв по рассохшемуся паркету, комендант медленно поднял голову. Единственный зрячий глаз ветерана впился в лицо вошедшего, цепко сканируя отсутствие свежих бинтов и следов крови на куртке.
— Быстро ты, сержант, — проскрипел Могильщик, отставляя кружку в сторону. — Я думал, ты в этом осином гнезде минимум до завтрашнего вечера колупаться будешь. Чекан — тертый волк, его сопливой заточкой на испуг не возьмешь.
— Был тертый, стал мертвый, — ровно отозвался Шрам.
Француз подошел к столу и без лишней патетики выложил на выцветшую карту два предмета: тяжелый титановый наладонник покойного главаря с пробитым паролем доступа и плоскую металлическую флешку с выгравированными стволами.
Драгович придвинул трофеи к себе, нажал пару клавиш на портативном армейском дешифраторе и присвистнул сквозь зубы. На крошечном зеленом дисплее ровными колонками побежали цифры, схемы тайников на Свалке и списки должников с Кордона.
— Надо же, общак снял подчистую… — покачал головой босниец, и на его обожженной щеке дернулся мускул, изображая подобие скупой улыбки. — Валет со своими старшими от счастья себе бороды повыдергивают. Связной уже два часа как на иголках сидит в третьем бараке, боится нос на улицу высунуть.
Комендант полез в массивный сейф за спиной, достал плотный пластиковый пакет, туго набитый банковскими пачками пятисотенных банкнот, и с глухим стуком опустил его перед Дюбуа:
— Твоя вторая половина. Ровно тридцать тысяч, как договаривались. Плюс Валет оставил еще две тысячи сверху от щедрот душевных, чтобы ты, упаси господь, не обиделся за утренний торг. Сказал, что ты самый отмороженный черт из всех, кого он встречал по эту сторону периметра.
— Передай Валету, чтобы купил себе хорошую оптику и чаще смотрел по сторонам, — хмыкнул Пьер, забирая деньги и не глядя рассовывая пачки по набедренным карманам. — На Свалке скоро начнется большая драка за наследство Чекана. Если его пацаны не успеют занять ангары до полудня, туда зайдут «должане» и устроят им показательную порку.
— Это уже их головная боль, — отрезал Драгович, захлопывая сейф тяжелым ударом ладони. — Наш интерес закрыт, транзитный коридор на пару недель свободен от поборов. Ступай вниз, француз. Заслужил. Там голландец в казарме какую-то трофейную свинину на буржуйке дожаривает, слюной весь коридор залили.
В полуподвальном гимнастическом зале, приспособленном под общую казарму ветеранов, царила густая, ленивая атмосфера солдатского привала. Огромная чугунная печь посреди помещения гудела ровно и сыто, раскалившись по бокам до темно-вишневого цвета. На толстой стальной плите, заменявшей сковороду, с бешеным шкворчанием плавились пласты жирной тушеной свинины, перемешанные с луком и черными сухарями.
Вокруг очага на перевернутых снарядных ящиках собралась вся старая гвардия.
Ван Дейк, сменивший камуфляж на просторную шерстяную тельняшку, священнодействовал над мясом, орудуя широким штык-ножом вместо лопатки. Рядом сидел Докер, баюкая на коленях тяжелую литровую бутыль темного рома с оторванной этикеткой, а чуть поодаль долговязый Смитти самозабвенно перебирал спусковой механизм своего карабина, напевая под нос дурацкую ольстерскую кабацкую песенку.
— Глядите-ка, кто вернулся из пасти дьявола! — радостно заржал бритт, завидев Дюбуа в дверях. — А Радован на воротах зуб давал, что тебя там бандиты на шаурму пустили! Садись к огню, Пьер, пока этот прожорливый голландец всё сало в одиночку не сожрал!
— Если Радован еще раз откроет рот без команды, я ему в бороду запал от гранаты вкручу, — спокойно бросил Шрам, сбрасывая ранец в угол и подсаживаясь к теплу.
Ван Дейк молча сдвинул кончиком ножа солидную порцию шкворчащего мяса на чистую алюминиевую миску, сунул туда же кусок черствого хлеба и передал французу. Следом Докер щедро плеснул в кружку Дюбуа густого, пахнущего патокой и дубовой бочкой рома.
— Ну, за упокой души раба божьего Чекана, — цинично осклабился англичанин, поднимая свою кружку. — Говорят, бедолага так торопился на тот свет, что даже штаны застегнуть не успел. Красиво сработал, сержант. Тихо, без пыли.
— В таких делах пыль — лишний расход патронов, — отозвался Пьер, делая добрый глоток обжигающего пойла и закусывая горячим мясом.
Ром мгновенно разогнал ночной холод в суставах, разливаясь по телу тяжелой, благодатной волной. Потянулись неспешные, ленивые наемничьи разговоры — о ценах на патроны у торговцев на Кордоне, о недавнем Выбросе, завалившем старый тоннель на Агропроме, о том, какую дрянь подмешивают бармены в дешевую водку, и о шлюхах в портовых кабаках Марселя, до которых отсюда было дальше, чем до луны. Люди отдыхали так, как умеют только солдаты удачи: жадно, шумно, стараясь выжать из коротких часов покоя каждую каплю тепла, потому что завтрашний день не обещал никому из них даже могильного холмика.
Идиллия оборвалась в четыре часа утра.
Сначала по потолку казармы прокатилась мелкая, противная дрожь. Затем на стене над входом судорожно вспыхнул багровый плафон тревоги, и в уши наемников ввинтился истошный, захлебывающийся вой электромеханической сирены.
Звук был длинным, прерывистым — сигнал прорыва внешнего периметра на западном секторе.
Никакой суеты или паники в зале не возникло. За секунду до этого полупьяные, расслабленные ветераны мгновенно подобрались, словно сработавшие пружины. Миски с недоеденным мясом полетели на ящики, кружки со стуком опустились на пол. Руки бойцов привычно, без лишних движений потянулись к оружию.
— Западный обвод! — прохрипел стенной динамик голосом дежурного связиста сквозь треск помех. — Массовый прорыв со стороны Янтаря! Пси-поле гонит волну! Всем свободным сменам — на баррикады!
— Твою мать, только присели, — сплюнул Докер, подхватывая свой шестизарядный гранатомет и на ходу защелкивая поясной патронташ с тяжелыми фугасами.
Ван Дейк молча взвалил на плечо короб с пулеметной лентой, проверил затвор «Миними» и первым выкатился в коридор, тяжело топая коваными подошвами. Дюбуа подхватил верный маузер, сунул в карман две запасные обоймы с бронебойными патронами и побежал следом за группой к западному выходу.
На улице морозный ночной воздух мгновенно вышиб из голов остатки хмеля.
Западные укрепления Мертвого города упирались в полосу заболоченных топей, уходивших в сторону озера Янтарь. Здесь стояла глухая железобетонная стена с обустроенными стрелковыми подмостками и двумя стационарными пулеметными бронеколпаками.
Сверху уже вовсю работали мощные галогеновые прожекторы. Белые, слепящие лучи света вспарывали клочковатый болотный туман, выхватывая из темноты сюрреалистическую и жуткую картину.
Из трясины, прямо через заросли мертвого тростника и ржавые остовы брошенных автобусов, на укрепления накатывала толпа.
Их было не меньше четырех десятков. Зомбированные сталкеры — бродяги, военные, вольные охотники, чьи мозги были напрочь выжжены недавним пси-ударом янтарской установки. Они двигались с кошмарной, деревянной медлительностью сломанных марионеток: волочили ноги в разорванных сапогах, роняли головы на грудь, неестественно выворачивали суставы. Многие до сих пор сжимали в закоченевших пальцах оружие — старые ружья, ржавые карабины, обрезки водопроводных труб.
Из их разорванных глоток над болотом поднимался жуткий, нестройный гул. Толпа монотонно мычала, бормотала обрывки фраз из прошлой жизни, звала матерей, ругалась с невидимыми командирами и просила воды, но ноги неумолимо несли эти живые трупы вперед, повинуясь безжалостному зову аномального излучателя.
— О, гляди-ка! — заржал Смитти, взбегая на помост рядом со Шрамом и с лязгом передергивая затвор винтовки. — Концерт художественной самодеятельности пожаловал! Парни, занимай места согласно купленным билетам!
