Докер издал короткий, лающий смешок, больше похожий на кашель висельника, и с размаху опустил свою кружку на поддон, расплескав чай на доски:

— К «Греху»⁈ Да ты точно головой о шлюз приложился, француз! Ты хоть раз этих упырей живьем видел⁈ Это же не люди, это падальщики полоумные! Они себе веки отрезают, чтоб Зону лучше видеть, они пленников на крестах распинают вдоль штолен и потроха наружу выпускают ради своих ритуалов! Я в девяносто седьмом на Свалке видел одного бродягу, который от них из плена утек… Парень двух слов связать не мог, мычал как скотина, а на спине у него кожа ремнями была содрана и солью пересыпана! Лезть в их подземные норы — это чистый суицид, сержант. Мы там ляжем на первом же повороте штрека!

— Замолчи, англичанин, — оборвал его ван Дейк. Голландец говорил медленно, тяжело ворочая словами, но в его басе звенела стальная, наемничья основательность. Пулеметчик посмотрел на Дюбуа из-под нависших бровей: — Пьер не идиот. Он солдат, а не фанатик с крестом. Если он принес эту папку сюда — значит, за ней что-то стоит. Какая задача, командир? Кто заказчик и зачем нам лезть в этот гадюшник?

Шрам затянулся, выпустив струю сизого табачного дыма в сторону потолочных балок:

— Заказчик — крупный частный коллекционер с Большой земли. Работает через Вену и Женеву, деньги чистые, переведены на счета Синдиката под залог. Ему плевать на греховцев, плевать на их молитвы и на то, сколько кишок они намотали на свои шахтные вагонетки. Ему нужно личное оружие Чернобога.

— Чего⁈ — вскинулся Смитти, нервно дернув плечом. — У Чернобога есть особое оружие? Я думал, этот урод людей ржавыми топорами рубит под бормотание своих пророков!

— У него кустарная гаусс-винтовка, — Шрам постучал пальцем по картонной обложке дела. — Первая полевая модификация, собранная на коленке из лабораторных обломков и запитанная от гравитационных артефактов. Чернобог обмотал ее своими рунами, проволокой и костями, но начинка там уникальная. Она шьет бетонную стену в метр толщиной и рвет тяжелую броню в клочья. Нашему богатому ценителю нужны чертежи разгона снаряда и сам рабочий ствол. Доставить его надо в Мёртвый город, целым или хотя бы с целым накопителем.

— Красивая сказка, — мрачно усмехнулся Бранислав, подливая себе рому в остывающий чай. — Только финал у нее одинаковый для всех, кто туда совался. Сколько людей Чернобог уже закопал в своих забоях? Поляки из «Варшавы» полезли — сгнили. Вольные сталкеры сунулись — их кости теперь над входом в штольню висят вместо колокольчиков. Шахты — это не открытое поле, сержант. Там коридоры метр на полтора, потолки осыпаются, кругом растяжки из гравиконцентратов, а фанатики знают каждую нору с закрытыми глазами. Нас там просто засыплют гранатами или живьем замуруют в тупике. Ради чего? Ради того, чтобы Драгович себе новый генератор на базу купил?

Пьер обвел взглядом всех четверых. Ветераны сидели напряженные, ощетинившиеся, словно волки перед чужой стаей. Они видели слишком много смертей, чтобы покупаться на звонкие слова о солдатской доблести или репутации синдиката. Им нужна была настоящая правда — та самая, которую меряют не патриотизмом, а металлом и цифрами.

Дюбуа затушил окурок о край железного листа под печью, подался вперед, уперев локти в колени, и заговорил негромко, чеканя каждое слово с пугающей отчетливостью:

— Общий бюджет контракта — пятьсот тысяч евро.

Слова упали в сырой воздух казармы, словно пятидесятикилограммовые авиабомбы.

Докер, только что подносивший кружку ко рту, так и застыл с поднятой рукой. Смитти дернулся, словно его огрели шокером по затылку. Бранислав медленно опустил взгляд на свои четки, и его пальцы замерли на крупной янтарной бусине.

— Половину забирает Синдикат и моя доля как командира группы, — продолжил Шрам, не меняя тона. — Вторая половина делится поровну между вами четырьмя. Ровно по шестьдесят две с половиной тысячи евро на каждый ствол. Чистыми. На предъявителя в любом швейцарском или венском банке. Без налогов, без радиоактивной пыли и без задержек.

В подвале снова воцарилась тишина, но теперь она была совершенно иной.

Это не был страх перед сектантами или ужас перед ядовитым лесом. Это была густая, хищная, расчетливая тишина матерых наемных псов, перед которыми только что вывалили гору свежего, истекающего жиром мяса.

Шестьдесят две с половиной тысячи.

Для человека, годами сидевшего в грязи за пару сотен баксов в неделю и штопавшего свои штаны рыболовной леской, эта цифра звучала как гром среди ясного неба. Это были не просто деньги на выпивку и новых девок в кабаках Чернобыля. На шестьдесят тысяч евро в Европе можно было купить приличный кусок земли, открыть собственную автомастерскую, купить старый рыболовный катер или просто уехать в глухую испанскую деревню и до конца дней пить холодное вино на террасе, никогда больше не беря в руки автомат и не вздрагивая от щелчка взводимого курка.

— Шестьдесят две с половиной… — одними губами прошептал Смитти, и в его выцветших глазах вспыхнул лихорадочный, безумный огонек. — Господи всемогущий… Да я в Глазго за такие деньги могу целый паб выкупить на набережной. С бильярдом, с медными кранами и с квартирой на втором этаже…

— Заткнись, щегол, тебе до Глазго еще доехать надо, — прохрипел Докер, но рука англичанина, сжимавшая кружку, заметно задрожала. Ветеран Фолклендов медленно провел ладонью по лицу, словно стирая налипшую паутину: — Шестьдесят штук… Матерь божья. Пьер, ты не врешь? Комендант не кинет? Не перепишет ведомость задним числом, когда мы этот чертов гаусс на стол выложим?

— Драгович получил подтверждение из Цюриха, — жестко ответил Шрам. — Залог уже заблокирован. Если ствол будет здесь — деньги уйдут на наши счета в течение часа. Синдикат держит слово, вы это знаете не хуже меня. Но я повторяю еще раз: это мясорубка. Шанс вернуться оттуда живым — один из трех. Поэтому я никого не тяну за шиворот. Кто хочет остаться здесь, чистить пулеметы и ждать копеечных заявок от торговцев со Свалки — оставайтесь, слова кривого не скажу. Долю делим только на тех, кто шагнет со мной за периметр.

Ветераны переглянулись.

Ван Дейк молча потянулся к чугунной печке, подцепил кочергой раскаленный березовый уголь и прикурил толстую, дешевую сигару. Сладковатый дым дешевого табака наполнил угол казармы. Голландец выпустил густую струю под потолок и посмотрел на свои огромные, покрытые застарелыми мозолями и пороховой гарью кулаки:

— Мне сорок восемь лет, сержант. Хрящи в коленях стерты в порошок, правое ухо после контузии в Анголе слышит через пень-колоду, а по ночам от сырости выкручивает плечо так, что хочется выть на луну вместе со слепыми псами. Сколько мне еще осталось бегать по этим болотам? Год? Два? Пока какой-нибудь сопливый снорк не перегрызет мне горло в канаве за здорово живешь?

Пулеметчик сплюнул на горячий бок голландки — слюна мгновенно с шипением испарилась:

— Я в деле, Пьер. За шестьдесят тысяч я готов лично вырвать зубы этому Чернобогу вместе с его гауссом. На эти деньги я куплю себе старую баржу в Утрехте, поставлю дизель, посажу на корме герань в ящиках и буду возить тюльпаны по каналам до самой смерти.

— А я поставлю свечку в соборе святого Власия, — Бранислав криво усмехнулся, пряча четки в нагрудный карман камуфляжа. — И куплю брату дом в горах над Дубровником. Он после войны до сих пор в полуразрушенном хлеву живет… Хватит бегать от нищеты. Если подыхать — так хоть за нормальную цену, а не за три банки просроченной тушенки от яйцеголовых. Я иду с тобой, француз.

Докер молча допил свой ром, крякнул и вытер усы рукавом:

— Куда ж вы без меня, придурки. Кто вам проходы в завалах делать будет? Ван Дейк со своим пулеметом только пыль поднимет, а Смитти от страха себе пятку прострелит. Считай и меня, сержант. Шестьдесят тысяч — хорошая цена за билет на тот свет, а если повезет проскочить обратно, так я еще на свадьбе у этого ирландского недоноска станцую.

— Я не ирландец, я шотландец, тупая твоя башка! — огрызнулся Смитти, но на его лице уже сияла широкая, хищная улыбка висельника, которому внезапно подарили золотой червонец. — Я с вами, парни. До конца. Пусть эти греховские суки подавятся своим Рыжим лесом, мы им там такую баню устроим, что черти в аду замерзнут.