— А вот и я, красавица! — заорал Докер, в упор всаживая мутанту сорокамиллиметровый фугас прямо в брюхо.
Разрыв разорвал тварь пополам, разметав внутренности по сосновым стволам и окатив англичанина теплой дурно пахнущей жижей:
— Получи, присоска недоделанная!
Оставшиеся два кровососа поняли, что их засада провалилась, а преимущество невидимости потеряно.
Один из них попытался уйти длинным, стелющимся прыжком назад в чащу, но Бранислав и Смитти уже поймали траекторию его бега по колеблющейся траве. Два ствола заговорили синхронно: сухие хлесткие щелчки карабина шотландца и расчетливые двойки автомата хорвата перекрестились на силуэте убегающего зверя. Пули вскрыли спину мутанта, перебив позвоночник; тварь закрутилась на месте, взбивая рыжую пыль, пока Бранислав не добил ее точным выстрелом в затылок.
Последнего Шрам снял сам.
Мутант крался по карнизу обрыва, надеясь зайти Дюбуа за спину со стороны рухнувшей плиты. Тепловизор высветил его широкую приземистую фигуру, замершую на обломке бетона перед финальным броском. Щупальца твари жадно подрагивали, готовясь впиться в горло человека.
Пьер не стал дожидаться прыжка.
Француз развернулся на пятках, плавно повел ствол швейцарского пистолета-пулемета снизу вверх и выпустил длинную, безжалостную очередь из шести патронов прямо в тепловой контур пасти.
Тхлеп-тхлеп-тхлеп-тхлеп-тхлеп-тхлеп.
Тяжелый сорок пятый калибр разворотил челюсти твари в бесформенный фарш, выбив глазницы и проломив затылочную кость. Кровосос выгнулся дугой, сорвался с края обломка и кубарем покатился по глинистому склону оврага, рухнув прямо на остывающие, чадящие останки псевдогиганта.
Стрельба смолкла.
В Чертовом овраге повисла густая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием тлеющего фосфора на дне промоины да прерывистым, хриплым дыханием наемников. Ветер сносил в сторону чащи ядовитый дым, смешанный с запахом горелого мяса, озона и пороховой гари.
Смитти опустил карабин, отер тыльной стороной ладони холодный пот со лба и шумно выдохнул, глядя на разбросанные вокруг тела:
— Четыре штуки за две минуты… Святые угодники, сержант, если бы не твой намордник на каске, они бы из нас тут консервы сделали. Я даже шороха не слышал, клянусь могилой матери!
— Для того Наум нам его и выдал, — Шрам откинул тепловизор наверх, на лобовую броню шлема, и сменил опустевший магазин в APC45. Щелчок затвора прозвучал сухо и уверенно. — Оружие к осмотру. Гильзы собрать, следы затереть.
Ван Дейк сплюнул на обугленный край плиты, поглаживая горячий ствол пулемета:
— Сафари удалось на славу, командир. Только грохоту мы тут подняли на весь Рыжий лес. Сначала факел из гиганта, потом стрельба… Греховцы в своих шахтах глухими быть не могут. Они уже знают, что к ним гости идут.
— Тем лучше, — Дюбуа перехватил оружие поудобнее и посмотрел на север, туда, где за ржавыми кронами сосен угадывались черные силуэты терриконов и решетчатая вышка заброшенного шахтного копра. — Пусть ждут. Меньше придется по темным штрекам их выискивать. До шахты полтора километра по прямой. Пересекаем овраг по руслу ручья и выходим на горизонт. Пошли, джентльмены, самое веселое только начинается.
Ржавый скелет шахтного копра вздымался над верхушками мертвых сосен, словно гигантская средневековая виселица, забытая на краю обитаемой земли. Подъемные колеса на самой макушке башни давно заклинило наперекос, тросы лопнули и висели в воздухе толстыми стальными плетьми, раскачиваясь на стылом ветру с тонким, замогильным скрежетом. Вокруг главного ствола полукольцом громоздились бурые отвалы пустой породы — рукотворные терриконы, за тридцать лет пропитавшиеся радиоактивным шлаком и оранжевой окисью железа настолько, что мокрая пыль под подошвами казалась жирной, ржавой глиной.
Но страшнее мертвого металла было то, что сектанты сотворили с этим местом.
Шрам первым опустился на колено за перевернутой шахтной вагонеткой, чье днище проржавело до решетчатых дыр. Откинув тепловизор на шлем, наемник сплюнул сквозь зубы и прищурился.
Вдоль всей насыпи узкоколейки, ведущей к главному зеву штольни, через каждые пять шагов в шпалы были намертво вбиты вертикальные рельсы. На них висели мертвецы.
Это были сталкеры — вольные бродяги, разведчики «Свободы», пара наемников в истлевшем синем камуфляже. Тела были распяты вниз головами или привязаны колючей проволокой за вывернутые в суставах локти. У многих кожа на спинах и бедрах была срезана широкими лентами, а высохшие черные глазницы забиты речной галькой. Между шестами возвышались уродливые языческие тотемы: пирамиды из вываренных в щелочи черепов слепых псов, снорков и кабанов, скрепленные засохшей глиной и увенчанные растопыренными костяными лапами псевдогигантов. На ветру это капище издавало глухой, костяной перестук, от которого даже у бывалого Докера заходили желваки на скулах.
— Матерь пресвятая дева… — прошептал англичанин, выглядывая из-за колесной пары. Лицо ветерана посерело, пальцы на рукояти гранатомета побелели от напряжения. — Это уже не люди, сержант. Это черти из преисподней вылезли. Такое даже в Сьерра-Леоне у пьяных каннибалов не водилось. Их не в плен брать, их напалмом выжигать надо вместе с этой горой.
— Успокойся, Докер, — глухо бросил Бранислав. Хорват лежал рядом в канаве, осторожно раздвигая стебли бурьяна стволом автомата. — Мертвым уже все равно, а живые сейчас сами на нас полезут. Гляньте на галерею над штреком.
Над бетонным козырьком шахтного входа темнели самодельные мостки из толстых бревен и кровельного железа. Там мелькали силуэты.
Сектанты «Греха» напоминали ожившие кошмары из средневековых чумных хроник. На бойцах висели лохмотья из грубой мешковины и промасленной кожи, натянутые прямо поверх ржавых армейских бронежилетов и титановых пластин. Лица большинства скрывали куски брезента с прорезями для глаз, а у тех, кто шел с открытой головой, кожа была покрыта ритуальными рубцами, ожогами и темно-синей тушью языческих знаков. На шеях болтались связки высушенных пальцев и ушей, а в руках сектанты сжимали охотничьи ружья, укороченные карабины и тяжелые самодельные топоры из рессорной стали.
Один из дозорных на мостках — тощий урод в длинном балахоне с капюшоном — внезапно замер, втягивая ноздрями холодный воздух, идущий от оврага. Запах паленого сала псевдогиганта и оружейного дыма выдал наемников вернее любого шума.
Сектант вскинул руки к серому небу и издал дикий, захлебывающийся вой — протяжный, звериный, переходящий в безумный фальцет.
— Нечистые-е-е! — взвизгнул фанатик, и его голос эхом покатился по железным фермам копра. — Плоть грешная к порогу пришла! Зона требует крови! Напоите камень! Напоите железо!
Из черного жерла штольни, из караулок и завалов пустой породы навстречу наемникам с лаем и воем высыпала толпа. Их было не меньше двух десятков. Они не прятались за укрытиями, не выстраивали боевой порядок — греховцы неслись вперед по шпалам в слепом религиозном раже, размахивая оружием и паля в белый свет как в копеечку.
В воздух ударил сплошной, оглушительный треск дробовых залпов. Свинцовая картечь и рубленые гвозди забарабанили по ржавому борту вагонетки с яростью града, сдирая хлопья окалины и взбивая фонтанчики гравия вокруг наемников.
— Началось, мать их за ногу! — рявкнул ван Дейк, с лязгом опуская сошки пулемета на край колесной оси. — Пьер, разреши открыть лавочку!
— Работай, Питер! — скомандовал Шрам, снимая BT APC45 с предохранителя. — Не подпускать ближе тридцати шагов! В штольню входим на их плечах!
Тяжелый пулемет голландца заговорил первым.
Это был не просто огонь — это был сокрушительный свинцовый молот, перемалывающий все на своем пути. Ван Дейк длинной, непрерывной очередью в пятьдесят патронов полоснул по наступающей толпе. Тяжелые пули калибра 7,62 с бронебойными сердечниками рвали самодельные доспехи сектантов, словно промокашку. Первых трех нападавших буквально разорвало на части: ошметки мешковины, костяных бус и мяса взметнулись в воздух, тела переломило пополам и швырнуло на рельсы.
