Аппарат выдал длинную ленту перфорированной бумаги, после чего зазвучал зуммер входящего криптографического пакета. Спустя минуту тяжелая дверь кают-компании распахнулась, и на пороге появился сам профессор Сахаров.
Старик-академик выглядел взволнованным: круглые очки на носу съехали набок, в руке профессор сжимал свежую распечатку с тремя красными полосами высшего государственного приоритета. Следом за ним маячил бледный Ковалевский.
Сахаров подошел к столу, близоруко сощурился, вглядываясь в лицо Дюбуа, и положил лист перед наемником:
— Невероятно… Прямая директива из Генерального штаба и секретариата Академии наук. Закрытый приказ номер сорок четыре дробь ноль два. Личный транспортный борт Министерства обороны, посадка через пятнадцать минут.
Академик снял очки, нервно протер их носовым платком и посмотрел на француза с невольным, глубоким почтением:
— Здесь сказано: «Обеспечить немедленную эвакуацию старшего научного консультанта международной комиссии Пьера Дюбуа. Категория допуска — абсолютная. Досмотр личных вещей исключить». Это вы, голубчик?
Шрам медленно поднялся со стула.
Стебель затвора щелкнул внутри него самого, окончательно ставя точку в многолетней кровавой эпопее. Крид сдержал слово. Теневой брокер провернул шестеренки столичной бюрократии с той безупречной точностью, за которую Синдикат платил миллионы.
— Я, профессор, — ровно ответил наемник.
Француз расстегнул поясной ремень, снял с груди тяжелый карабин КС-23 и положил его на стол перед онемевшим старшиной:
— Дарю, командир. Патроны в подсумке на ремне. Вещь надежная, кабанов с десяти шагов пополам рубит. Мне она больше не понадобится.
Старшина бережно провел ладонью по вороненой стали помповика, поднял на француза тяжелый взгляд и молча, по-солдатски крепко сжал его ладонь:
— Счастливой дороги на Большую землю, сержант. Назад не возвращайся. Здесь живым делать нечего.
Над бункером нарастал низкий, вибрирующий гул.
Звук шел с юга, со стороны армейских кордонов. Сначала это была глухая басовая дрожь, от которой зазвенели стеклянные колбы на стеллажах, но уже через минуту над котловиной Янтаря раздался оглушительный, победный свист двух мощных газотурбинных двигателей ТВ3–117.
Шрам вышел на открытую металлическую галерею шлюза.
Над болотами умирал осенний закат.
Низкое небо над горизонтом налилось тяжелым, тревожным медно-багровым светом, сквозь который пробивались последние холодные лучи заходящего солнца. Туман над топями окрасился в цвета запекшейся крови. На фоне этого апокалиптического зарева, вздымая вихри радиоактивной пыли и сгибая жухлый тростник к земле, на круглую бетонированную площадку тяжело опускался армейский вертолет Ми-8МТ в матовом оливковом камуфляже без опознавательных знаков.
Колеса шасси с визгом коснулись плит, турбины перешли на режим малого газа, обдав бункер запахом сгоревшего авиационного керосина. Тяжелая грузовая створка в борту машины с лязгом откинулась вниз, образовав пологий трап.
В проеме показался офицер в полевой форме спецназа с планшетом на груди. Военный спрыгнул на бетон, нагнулся против ураганного ветра от винтов и быстро зашагал навстречу Дюбуа.
— Господин Дюран? — крикнул офицер, перекрывая рев турбин и сверяясь с фотографией в папке.
— Он самый, — кивнул Шрам.
Офицер молча протянул наемнику плотный синий конверт из плотной лощеной бумаги.
Пьер надорвал край. Внутри лежал новенький темно-красный паспорт подданного Королевства Бельгия на имя Пьера Дюрана, посадочные талоны на вечерний рейс Киев — Париж авиакомпании «Эр Франс» и пластиковая карточка европейского банка с тисненым золотым чипом.
Никаких справок из Чернобыля. Никаких отметок о радиационном контроле. Чистая, безупречная биография преуспевающего европейского инженера, возвращающегося из долгой восточной командировки.
Шрам сунул паспорт во внутренний карман куртки, оставил тяжелый чехол с маузером прислоненным к перилам трапа — оружие оставалось Зоне, как плата за выход — и с одной лишь тощей брезентовой сумкой через плечо зашагал к вертолету.
Кованые подошвы гулко прогремели по рифленому металлу аппарели.
Внутри грузовой кабины пахло гидравлическим маслом, холодной дюралью и теплым воздухом от обогревателя. Борттехник в шлемофоне захлопнул тяжелую дверь за спиной наемника, провернул рукоять запора и дважды ударил кулаком по переборке пилотской кабины.
Винты взревели с новой, оглушительной силой.
Ми-8 качнулся, оторвался от бетона и, задрав нос, пошел в крутой набор высоты, разворачиваясь курсом строго на юг.
Пьер сел на холодную брезентовую лавку у круглого иллюминатора и прильнул лбом к толстому оргстеклу.
Внизу, медленно уплывая назад, разворачивалась панорама проклятой земли.
Тлели багровым золотом ржавые трубы завода на Янтаре, чернели терриконы мертвого карьера, блестели свинцовым блеском гнилые болотные окна, а дальше к северу, за пеленой вечного тумана, вставали безмолвные силуэты Рыжего леса и ЧАЭС. Земля, забравшая жизни сотен его товарищей. Земля, на которой он оставил свою молодость, свое имя и свою душу.
Вертолет пробил нижнюю кромку свинцовых туч, и ядовитые ландшафты Зоны мгновенно утонули в сплошной, слепящей белизне облаков.
Шрам откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и впервые за много лет глубоко, свободно выдохнул.
Сквозь высокие распашные окна отеля на набережной Вольтер в комнату вливался прохладный, прозрачный парижский воздух, пахнущий сырым известняком мостовых, прелыми каштановыми листьями и жареным миндалем из уличных жаровен. Утренний свет мягко ложился на лепнину высокого потолка, скользил по выцветшему дамасскому шелку портьер и дробился в граненых хрустальных подвесках люстры.
За распахнутыми коваными створками балкона, укутанный жемчужно-серым осенним туманом, лежал старый Париж.
Внизу неторопливо катила свои маслянистые серо-зеленые воды Сена. Вдоль каменных парапетов не спеша открывали свои зеленые фанерные лари букинисты, расставляя старые гравюры и пожелтевшие томики стихов. Чуть дальше, над ажурными кронами платанов, гордо вздымались стрельчатые башни Консьержери, а за ними до самого горизонта уходили бесконечные, словно застывшие морские волны, сизые цинковые мансарды с закопченными глиняными дымоходами.
Пьер проснулся ровно в четыре утра — без будильника, без стука в дверь, просто распахнув глаза в темноту за долю секунды до того, как его сознание успело понять, где оно находится.
Тело среагировало быстрее разума: мышцы мгновенно одеревенели, правая рука метнулась под подушку в поисках тяжелой, ребристой рукояти Стечкина или верного помповика, а пальцы левой ноги уже нащупывали пол, готовясь к перекату за край кровати. Но пальцы наткнулись лишь на прохладный, невесомый египетский хлопок накрахмаленной простыни, а рука под подушкой сжалась в пустой кулак.
Никакого запаха карбида. Никакого скрипа рессор на ухабах Свалки. Ни шороха невидимых щупалец в осеннем терновнике.
Только тихий, размеренный стук старинных каминных часов да далекий, приглушенный перезвон колоколов церкви Сен-Жермен-де-Пре.
Наемник медленно сел на постели, опустив босые ноги на толстый шерстяной ковер.
На мраморной консоли у зеркала стояла наполовину опустошенная пузатая бутылка двадцатилетнего кальвадоса из нормандского поместья, янтарная капля которого застыла на стекле тяжелой каплей. Рядом небрежно валялась пачка тонких сигарет из кубинского табака, золотая зажигалка с тонкой насечкой и массивный бумажник из крокодиловой кожи, распухший от пачек тысячеевровых банкнот.
Денег на счетах в Лионе и Женеве было столько, что Пьер мог бы выкупить весь этот старинный особняк целиком вместе с винными погребами и антикварной мебелью. Контракт на Горничева был оплачен щедро, до последнего цента: Крид сдержал слово, растворив имя сержанта Дюбуа в небытии и выдав миру респектабельного рантье месье Дюрана.
