Решили ждать до утра и дальше смотреть по обстоятельствам. Ведь побоища и сражения – все вечером да ночью происходят, значит, весь день впереди. Но для получения лучшего шанса все четверо постепенно перебрались как можно ближе к выходу из подвала. Потому что как раз в утренней неразберихе можно как-нибудь извернуться да выскользнуть из этого скорбного места.
Сразу, к сожалению, такого шанса не просматривалось. Около десятка охранников участвовало в сопровождении всех узников в иные помещения подвальных лабиринтов. Похоже, там располагались казармы для самых низкоуровневых гладиаторов. Там же сразу, под присмотром уже примелькавшихся в пути стражников прошла обильная кормёжка. Выдали по полному котелку каши, щедро сдобренной крупными кусками мяса. А запивать наливали разбавленного водой вина. Тоже при этом не жадничали.
– Ну вот, – поучая, ворчал один из уголовников. – Не стали бы нам давать жратвы от пуза, если бы просто резать собрались.
Тогда как Поль с максимальным вниманием прислушивался к разговорам охранников между собой:
– Чего это граф так рано вскочил на ноги?
– Все его ставки на прошедшую ночь накрылись, вот и злобствует…
Пленники успели насытиться и даже пообщаться немного, когда в казарму быстрым шагом вошёл Соляк. На поясе у него красовалась солидная кобура с револьвером. Сбоку в ножнах, инкрустированных золотом и дорогими камнями, – кинжал. Сам тип, неприятный, худой, дёрганый, словно покалеченная цапля, с выпученными глазами и вместо губ почти невидимая тонкая полоска. Но при виде сидящих вдоль стены пленников он попытался улыбнуться покровительственно и обнадёживающе:
– Ну что, воры, грабители, тунеядцы и душители? Готовы отмолить свои грехи? – Вопросы чисто риторические, ответа никто не ждал. – Радуйтесь моей доброте и небывалой щедрости. Ибо есть! Есть у вас шанс переломить неудачи в своей постылой судьбе! Стоит только с усердием выступить сегодня на арене и завоевать себе полноценную свободу!
Он сделал паузу, сглатывая брызжущую слюну, и этим Труммер постарался воспользоваться:
– Ваше сиятельство! Спешу вас предупредить немедленно, что произошла страшная ошибка. Причём если она не будет исправлена, то гнев нашей великой богини Ревельдайны падёт на головы не только виновных, но и невиновных.
При этом он приложил ладошки к животу, как и полагалось здесь при упоминании имени дэмы. В разной степени усердия этот жест пришлось повторить и всем присутствующим. Но реакция графа выглядела совсем неадекватной:
– Закрой свой рот, погань, и не смей больше никогда упоминать имя самой великой и Непревзойдённой! Ты недостоин этого!
– Упоминать не буду, зато расскажу о себе и о той миссии, которая мне поручена…
Поль попытался выставить себя как минимум важным посланником дэмы, а то и заявить, что он приписной и выполняет некую миссию в королевстве. Это обычно обязывало всех важных персон немедленно связаться с администрацией сектора, находящейся за Большой стеной. А как максимум, немедленно выпустить пленника со всеми надлежащими извинениями. Всё-таки гнева богини здесь боялись невероятно, и шутить с подобными заявлениями приписных смертных даже короли не осмеливались.
Только в прозвучавшее заявление никто не поверил. И сама попытка пленника как-то выделиться с помощью явной лжи вызвала вначале всплеск бешенства Соляка. Он взмахнул рукой, прерывая речь много возомнившего о себе узника, и сразу два надзирателя полоснули своими бичами по беззащитным жертвам. Получил больше всех Труммер, хоть и пытался прикрываться поднятыми руками, но досталось и его товарищам.
– Молчать! – взвизгнул граф. – Здесь мясо имеет право отвечать только на мои вопросы! – и злобно расхохотался: – Твоя главная миссия, червяк, выжить на арене. Вот тогда получишь свободу и делай что хочешь. Но учтите, все учтите! Действовать на ристалище надо агрессивно, жестко и эффектно! А тем, кто будет просто убегать или уходить от стычки – прострелят ноги. Вот тогда уже точно не побегаете! Ха-ха!..
На всё это Поль только скорбно вздохнул и непроизвольно потёр зудящие от удара бича руки. Наивно было бы надеяться, что в Диких землях (пусть и в самых цивилизованных, если сравнивать с северными пределами) кто-то поверит в чью-то значимость или в какую-то миссию. О таком и в Параисе или в Ро́зморе заикаться – себе вредить. Вернее поверят, но лишь со всеми подтверждающими сие действо фактами. Как то: оружие, особые знаки, должные сообщения по всем инстанциям или нечто божественное, имеющееся у посланника или у миссионера. А раз ничего этого нет, то…
Заявлять о своих умениях поощера – глупо и бессмысленно. Попросту тщательнее свяжут или присматривать станут со всей строгостью. Тогда о побеге и мечтать не стоит.
Граф тем временем продолжал разоряться о грядущих благах для пленников. Так же поинтересовался, кто желает сражаться с оружием, а кто со штатным вооружением уборщика. Вполне как естественно, все уголовники захотели иметь оружие в руках. То есть они сразу переходили на первую, пусть и самую низшую ступеньку в иерархии гладиаторов. Туда же попытались выдвинуться и все остальные пленники, считая, что меч со щитом всё-таки лучше, чем метла и кожаный фартук.
Тогда как товарищи Поля помалкивали, только вопросительно глядя на своего лидера. Но тот лишь мотнул головой, словно уговаривая подождать. И оказался прав, потому что подлый граф, так и не дождавшийся просьб от квартета, с хихиканьем заявил:
– Всё, лимит на мечи исчерпан! Вот этих пятерых – на площадку для тренировок! – уголовников увели. – Ну а вам с мётлами и тренироваться не надо, а фартуки наденете прямо здесь.
Ещё постоял, о чём-то раздумывая и с некоторым недоумением рассматривая угрюмых пленников. Похоже, ждал, что они сейчас будут умолять их не губить или хотя бы выдать оружие. Не дождавшись, удовлетворённо хмыкнул:
– Мне нравится ваш боевой настрой. Поэтому разрешаю выступать сработавшимися группами. Вы, пятеро, – это он должникам и строптивым крестьянам, – выходите в первом отделении, а вы, – ткнул пальцем непосредственно в Поля, – во втором! И постарайтесь порвать всех, кто на вас поднимет оружие. Выживете, верну обратно в королевство, ещё и озолочу.
И ушёл со своими вояками. А когда дверь закрылась, всё та же знающая женщина горько вздохнула:
– Врёт он всё! Ублюдок! Если кто и выживал, их через пару дней вновь заставляли выходить на арену. Даже тяжелораненых выталкивали под мечи гладиаторов. И тем, кому оружие выдают и гладиаторами называют, все равно кроме смерти ничего не светит. Так что… остались последние часы нашей жизни. А поэтому… – она сделала паузу и, нисколько не смущаясь, предложила: – Если кто хочет меня и себя порадовать сексом, мы можем отойти в уголок казармы.
Смелое предложение, сделанное на волне отчаяния и полной безысходности. Причем женщина, хоть и была в возрасте, но смотрелась вполне неплохо для своих лет. И хотя все остальные пленники пребывали в жуткой меланхолии, тут же один из крестьян вызвался первым и вскоре уединился с дамой в уголке казармы. Вернее, как уединился: ни штор, ни щитов здесь не было. Просто все остальные расположились спинами к происходящему уже далеко не таинству.
Тут же ещё один мужчина принялся довольно активно уговаривать вторую женщину, ещё более молодую и симпатичную. Но та вогнала себя в какое-то истеричное состояние и ни на что не соглашалась. Мало того, готова была царапать и грызть любого, кто попытался бы к ней прикоснуться с определёнными намерениями. И буквально самой малости не хватало для криков и шумных рыданий.
Как ни странно, несчастную женщину довольно быстро успокоила Умба, присевшая с ней рядом, а позже и увёдшая её в другой, дальний уголок казармы. Что-то она ей там наговаривала на ушко, обнимая и поглаживая по спине. Интересно, чем смогла утешить? И призналась ли, что сама она – ачи?
Труммер попытался воспользоваться спокойной обстановкой, чтобы хоть как-то настроить возможных союзников. Всё-таки оставшиеся трое мужчин не выглядели хлюпиками и при определённом старании и самоотверженности могли прибавить парочку шансов на побег. Увы, те двое, что остались рядом, сразу разыграли между собой очередь и теперь с вожделением ждали, когда освободится любвеобильная дама. Почему-то они не сомневались, что им тоже не будет отказано. И оказались правы. А больше ни о чём другом говорить не хотели.
