Руки Ван Дорна сжали мои ягодицы. Он приподнял меня и посадил на подоконник. И встал между моих бедер. И его глаза оказались напротив моих глаз.

— Ну что ты замолчала, продолжай, — уголки его губ дрогнули, а пальцы сжали мои напрягшиеся соски.

— Ты сейчас вот очень помогаешь мне логично мыслить… — тихо засмеялась я, подавшись вперед.

— У тебя отлично получается, — прошептал он, коснувшись губами моих губ. — Продолжай думать вслух, не останавливайся…

— Не останавливайся… — эхом повторила я, нетерпеливо сжав его коленями. И не стала сдерживать стон, когда он вошел в меня. Уже даже не знаю, в который раз за эту ночь, но мне сносило крышу все так же, как и в первый.

Но вдруг в моем затуманенном страстью сознании возникла ясная, как белый день картинка.

До сих пор, до этого разговора, до всех этих высоких материй пополам с обсуждением несправедливости положения темных магов, я не понимала, чего хочет добиться отец.

Как будто кусочки мозаики разом сложились в единый понятный узор. Логичный до непристойности.

— Я все поняла, — выдохнула я. — Я все поняла, Велиар!

— Надеюсь, что ты не забудешь свою идею, — усмехнулся Ван Дорн. Крепко сжал мои бедра и резким толчком вошел так глубоко, будто разорвать меня напополам.

Голова тут же стала восхитительно пустой, сложившаяся в идеальную картинку мозаика рассыпалась в многоцветный хаос. Спину холодило оконное стекло. И может быть в какой-то другой ситуации и с каким-то другим мужчиной я бы подумала что-нибудь о том, что надо быть осторожнее, а то все это витражное великолепие может посыпаться на нас дождем стеклянных осколков.

Но не сейчас.

И не с Ван Дорном.

С ним я не должна была быть кем-то думающим и рассуждающим. С ним я могла просто отпустить себя всю, без остатка. Без «но» и «если». Быть игрушкой в его сильных руках. Его инструментом, отражением его страсти и ярости.

И в этом всем была какая-то дикая гармония.

Вихрь цветных всполохов сгустился, потемнел, слился в единый бушующий поток и накрыл меня с головой…

Накрыл нас с головой.

Мы сплелись в одной на двоих жаркой судороге, кажется, я обогнала Ван Дорна на какую-то долю секунды.

И настало темное влажное ничто.

Блаженный океан Тиамат, лишенный времени, пространства, слов и звуков.

— Мне нравится, что наши сердца стучат в едином ритме, — раздался где-то посреди этого безвременья голов Ван Дорна.

— А, так это сердца… — проговорила я, удивляясь тому, как звучит мой голос. — А я думала, что у тебя часы так громко тикают.

— У меня нет часов, — Ван Дорн засмеялся и пошевелился. Наше «единое целое» снова распалось на два отдельных обнаженных тела. — Теперь можешь рассказывать, что ты там поняла такого важного.

— Поняла? — нахмурилась я. Голова все еще была полна хаотичными всполохами, цветными искрами и прочими спецэффектами, далекими от логики.

— Что ж, раз ты не помнишь, значит идея была не такой уж и важной, — сказал Ван Дорн, приподнял меня на руки и перенес на кровать.

— Нет-нет, подожди! — я вскочила, едва коснувшись простыни. — Конечно же, это важно! Я поняла, зачем мой отец это все затеял!

— Поделишься? — спросил Ван Дорн. — Или это относится к вашим семейным тайнам?

— Дело в Майне Бельфлер, — сказала я и прошлась взад-вперед по комнате.

— Одной из основательниц Индевора? — спросил Ван Дорн. — А она разве не по мужу была Бельфлер?

— С точки зрения ритуалистики, это не принципиально, ты же знаешь, — пожала плечами я. — А так, да. Майна Бельфлер в девичестве была Лафайет, которых не осталось вообще. Их выжгли чуть ли не до седьмого колена, и я, в общем, даже понимаю, почему. Но вопрос не в этом. Историю основания Индевора мы все заучиваем чуть ли не наизусть, вместе с Кодексом Колледжа. Но у меня такое впечатление, что никто и никогда не задумывался о том, почему вообще все так. Да, блин… Все это получается как-то очень расплывчто и издалека!

— Продолжай, — Ван Дорн сел на кровать, не сводя с меня внимательных глаз. Такое впечатление, что он тоже уже все понял.

— Индевор не просто юридически автономен, — сказала я. — Здесь есть и магическая автономия, собственно, и она гораздо важнее. Сначала я думала, что отец хочет просто поднять скандал до небес, устроив здесь в колледже заварушку с моим участием. С громким скандалом и шумихой, и с наездом на то, что у него в этом сраном колледже дочь убили, а он даже не может полноценно провести следствие, потому что вынужден мириться с этими замшелыми правилами. И будет давить на то, чтобы автономию отменили. Юридически.

— А какой профит Ариману Бельфлеру с отмены автономии Индевора? — спросил Ван Дорн.

— Вооооот, — протянула я и села рядом с ним на кровати. Потом снова вскочила, чтобы случайно опять не отвлекаться. — Меня этот же момент смущает. Что ему самому, да и всему клану Бельфлеров от этой автономии ни холодно, ни жарко. Но есть ведь и другой… аспект. Магический. Автономию Индевора держит еще и старый ритуал. В подробностях я всех его нюансов не знаю, но это было что-то сложное и очень развесистое. И Майна Бельфлер была одной из вершин ритуала. Ее кровных родственников сейчас не осталось, зато остались ПОЧТИ кровные Бельфлеры. У Кречета Кресса, второго основателя, потомков, насколько я знаю, вообще не осталось. Он дал какой-то там обет и остался бездетным последним из рода. А у Маркуса Берега, третьего основателя, дети вроде были, но…

— Нет, никого не осталось, — покачал головой Ван Дорн. — В прошлом году было довольно громкое дело, когда Белинда Берег погибла.

— Воооот… — снова протянула я. — И если предположить, что мой отец задумал перевести на себя стрелки древнего ритуала и заполучить в свое пользование нашу замшелую, но все еще очень хорошо действующую автономию…

— … то выгода становится гораздо более очевидной, — кивнул Ван Дорн. — Хотя, боюсь, я не хочу знать, для чего Бельфлеру нужна подобная рокировка. И как такое в принципе может быть возможно…

— Можно попросить консультацию у профессора Стэйбла, — сказала я. — Но необязательно, я уверена, что именно в этом все дело. Проклятье… Придется теперь закопаться в библиотеку. Или даже вообще в архив… Вряд ли схема того ритуала просто так в библиотеке лежит. Надо придумать уважительную причину для ректора Картера, чтобы он выдал мне разрешение на посещение архива…

— Нет необходимости, — усмехнулся Ван Дорн.

— Что? — встрепенулась я и посмотрела на него. Пока я рассуждала, я как-то не особенно обращала внимание на его лицо. Отмечала заинтересованность, но списывала это на естественную вежливость. Ну, как бы, твоей женщине угрожает смертельная опасность, как-то странно было бы проявить к вопросу равнодушие.

Но в его взгляде было точно не только это!

— Давай я тоже тебе кое-что расскажу, — сказал Ван Дорн.

— Понимаешь, Тантра, есть пара моментов в твоем деле, которые как-то не очень укладываются у меня в голове, — сказал Ван Дорн, наполняя два стакана водой из хрустального графина. — Ты была знакома с Киллианом Крисби?

— Один из моих так называемых жертв? — спросила я, вздрогнув. — Видела его имя в протоколе.

На самом деле, я старалась поменьше вспоминать то дело, из-за которого мою ногу теперь украшал арестантский браслет. История сама по себе была примитивной. Вот я пью шестнадцатый (или тридцать четвертый, представления не имею) коктейль в баре. А вот я стою над тремя трупами и задумчиво рассматриваю свои окровавленные ладони.

И вот одного из этих трупов при жизни звали Киллиан Крисби. И это все, что я знала про это имя. Я не наводила справки, не уточняла и не узнавала, кто это такой. Когда меня вышвырнули из серого здания департамента исполнения наказаний, я занялась тем, чем всегда умела лучше всего — забилась в самую темную щель и нырнула на самое днище. Откуда меня, собственно, и достал Киран Кроули. Так что все, что я знала о своих жертвах, это во-первых, что они не мои жертвы. А во-вторых, их имена. И второе я знала только потому, что при мне их многократно назвали.