Между субботами жила учебная неделя, и балансировать это хозяйство оказалось отдельным ремеслом. Расписание держало плотно: навигация, матчасть, физподготовка, уставные, наряды по графику, вечера через два на третий в нычке, и суббота в доках, после которой воскресенье уходило на сон и конспекты. Кубрик к моим субботам отнесся каждый по-своему. Дэйв завидовал вслух и просился со мной («там же железо, а я что, я подавать могу»), и я обещал разведать насчет второй вакансии, честно разведал, Ходан сказал «одного хватит» тоном, закрывшим тему на квартал. Марк произвел расчет моего почасового дохода, сравнил с чем-то в своих таблицах и вынес вердикт: «Нерационально. Та же учебная нагрузка плюс работа. Ты жертвуешь сном и резервом успеваемости». Я не стал объяснять Марку про буфер питания и тариф связи: в его таблицах не было этих строк, а чужие таблицы, как чужие швы, обсуждают молча. Мери не сказала ничего, но в субботу утром, когда я собирался, на моем рундуке оказался ее термос. Просто стоял. Я взял, налил в доке кипятку, вечером вернул вымытым. С тех пор термос появлялся каждую субботу, и мы ни разу об этом не заговорили: у некоторых людей забота, как у Мири, не входит в перечень штатных процедур, и оформляется термосом.

Теперь о деньгах, ради которых все затевалось.

В первую же субботу вечером Ходан, уходя, сунул мне, не глядя, мятую бумажку: наряд-квитанцию вспомогательного рабочего. Четыре часа в доке, три оплаченных: больше трех часов в сутки обучающемуся не полагалось, пункт стоял через один от того, который я выписал карандашом. Три часа по два кредита восемьдесят пять. Восемь кредитов пятьдесят пять сотых. Я расписался в ведомости, получил в окошке кассы наличными, старыми бумажками, которые пахли всеми руками сектора, и вышел из доков человеком с зарплатой.

Восемь пятьдесят пять. Я шел и вертел эту сумму в голове, как вертят в руках незнакомую деталь. Первые деньги, заработанные не на Целине: биография пополнилась строкой, которой я в четырнадцать лет не поверил бы. На Целине это было два дня жизни семьи. Здесь, по местному прейскуранту, семь минут связи с домом. Или один приличный теплоотвод с лотка списанного имущества, и то если поторговаться. Или восемьдесят пять кубиков сахара по внутрипотоковому курсу. Инфляция мечты, сказал я себе, вот как это называется: чем ближе к мечте, тем дороже минута.

Кассирша, выдавая, спросила: «Первая?» Я не понял. «Зарплата, говорю, первая? Вижу, что первая: первую все так берут, двумя руками». Я посмотрел: действительно, держал двумя. Восемь кредитов пятьдесят пять сотых, бумажками, весом граммов двадцать. Ничего не весит первая зарплата и весит все.

Про потолок скажу сразу, чтобы потом к нему не возвращаться, потому что потолок в этой истории оказался главнее ставки. Приложение то же, параграф тот же, пункт еще ниже, куда дочитывают полтора человека: оплата труда обучающегося производится в пределах годовой нормы, сто восемьдесят кредитов за учебный год. Не сто восемьдесят в месяц. За год. Я прочел пункт дважды, вынул карандаш и посчитал в столбик: двадцать одна такая суббота, и норма кончится, а год нет. Дальше работай сколько влезет, руки твои, а бумага тебе больше не положена. Обиды я не почувствовал ни на сотую: дома тариф на воду тоже писали не те, кто ее пьет. Я просто записал число в тетрадь, рядом со значком «кружок с точкой», и поставил вторым сроком года, после сорока недель без хвостов.

Расходный список у меня был готов давно, составлен с Мири в два голоса и отсортирован по приоритету, как положено: буфер питания, первым номером, старый в питбое проседал под нагрузкой, и я это чувствовал по ее паузам, они делались на четверть секунды длиннее, когда она считала тяжелое. Теплоотвод, вторым: жестяная нычка летом станции не знала, зато знала отопительный сезон реакторного контура за стенкой мастерских. Корпусные мелочи третьим: герметик, крепеж, изолента, изолента, изолента, в этой графе изолента стояла трижды, и не спрашивайте.

Перекусы бригады заслуживают абзаца, потому что на перекусах я добирал то, чего не давала Академия: устную историю этого куска космоса. Говорили старики скупо, но за месяц суббот из обрывков сложилось: кампус старше Империи, док старше кампуса, «Бабушку» перегоняли сюда еще конкордатским ходом, а нынешний начальник кампуса, четвертый на памяти Сипы, единственный из четырех ни разу не спустился в док лично. «Первый, тот сам гайки крутил», сипел Сипа, и по тому, как бригада молчала после этой фразы, было ясно, что первый числится по разряду святых. Меня в эти разговоры не звали и от них не гнали: я был при бригаде, как термос, полезный и молчащий, и статус этот меня полностью устраивал. Слушать, наливаясь чужой памятью, я умел с детства, на жаровне выучили.

Лоток списанного имущества при доках работал по четвергам, держал его кладовщик по прозвищу Приход, полученному за то, что любую цену он объявлял со словами «ну, приход у нас сегодня такой». Торговаться Приход любил и умел, но против человека, выросшего между Чиптиком и Сцахом, у него было столько же шансов, сколько у кадетского вычислителя против Мири. Буфер я взял за восемь с половиной вместо одиннадцати, вместе с горстью крепежа, отдав сверху починку лоткового терминала, который у Прихода «сам гас», гас он от окислившегося разъема, две минуты работы, но Приход об этом знать был не должен, иначе рухнула бы вся моя переговорная позиция.

Ночью, в нычке, состоялась приемка. Мири гоняла новый буфер по нагрузочному циклу, я сидел рядом с паяльником наготове и слушал отчет:

— Напряжение в допуске. Пульсация ниже старой на сорок процентов. Продавец честнее среднего.

— Средний здесь какой?

— Низкий, — сказала Мири без паузы. И добавила, с паузой: — Но выше, чем на рынке Купола. Прогресс цивилизации измерим.

Буфер встал в питбой, как родной, паузы у нее выровнялись, и я, паяя последний контакт, поймал себя на чувстве, которого не испытывал с Целины: заработанное превращалось в работающее. Не в еду, не в талоны, в тягу. Ради этого превращения, подозреваю, я и был устроен.

Про видеопослание номер два рассказывать тяжелее всего, потому что рассказывать придется про себя, и не лучшее.

Пришло оно в среду. Уведомление упало на планшет днем: «входящее видеопослание, 1 шт., хранение оплачено отправителем», и я порадовался и решил посмотреть вечером, спокойно, не в толчее у терминала. Вечером оказался наряд, внеплановый, спасибо графику тревог Варги, который Марк на этой неделе вычислил с ошибкой. После наряда терминал был занят, потом отбой, а в четверг я не успел до учебной смены, а после смены был лоток Прихода, четверг же, а торг с Приходом, это дело живое, его не перенесешь…

Досмотрел я материно послание в пятницу, через два дня. Стоя у терминала, в очереди дыша мне в затылок, отматывая на то место, где остановился в среду, когда дежурный по этажу снял меня с просмотра на построение: я тогда нажал паузу на полуслове, на «зима у нас ран…», и был уверен, что вернусь через час. Диспетчерская, табло, «работаю, все хорошо, зима у нас ранняя». Ранняя зима, это значит, смены тяжелее: ранняя зима на Целине глушит технику, и диспетчерской достается двойная нагрузка. Она об этом, конечно, не сказала ни слова. «Работай, сынок», и рука к экрану, коротко, ее манера заканчивать.

А я стоял и понимал, что послание провисело непросмотренным два дня, потому что у меня был торг, наряд и буфер питания. Все причины были уважительные. В том и пакость: по отдельности каждая причина смотрелась прилично, а сложенные вместе они складывались в парня, у которого мать два дня ждала за стеклом терминала, пока он торговался за теплоотвод.

Я записал ответ, длинный по моим меркам, секунд сорок: про доки, про первую зарплату, слово «зарплата» я произнес с удовольствием и повторил, про то, что куплю абонемент связи, как только выйду на стабильный заработок. Про два дня не сказал. Она бы и не спросила: у Форков не спрашивают «почему молчал», у Форков говорят «главное, что вышел на связь».