Чип «тот самый» номера не имел. Он лежал в углу коробки, в гнезде, обмотанном синей изолентой, и опись про него говорила коротко: «№ 0. Потом. Вместе». Гнездо это за все дорожные досмотры не открывал никто: обмотанное синей изолентой добро, как я давно заметил, вызывает у проверяющих не подозрение, а сочувствие.

Вечер настал. Нычка, времянка, два ящика, я и питбой на столе. Я воткнул визор в порт, гнездо приняло чип с родным сухим щелчком, и я сказал, зачем-то откашлявшись:

— Мири. Выполняю обязательство от последнего вечера на Целине. Смотрим вместе. Готовность?

Пауза. Тройная.

— Уточнение: что требуется от меня в процедуре «смотреть вместе»?

Я открыл рот отвечать и обнаружил, что ответа у меня нет. Что требуется? Смотреть она могла и так: видеопоток шел через питбой, она видела его раньше и лучше визора. Требовалось что-то другое, то, что делала мать, когда мы смотрели «Пыль над третьим сектором»: сидеть рядом, молчать в правильных местах, в одном месте всегда говорить «вот же врут», и от этого фильм делался в полтора раза лучше.

— Требуется присутствовать, — сказал я наконец. — Смотреть то же самое в то же время. Комментарии разрешены. Это все.

— Принято: присутствовать, комментарии разрешены. — Пауза. — Отмечаю: определение совпадает с определением вахты.

— Почти, — сказал я. — Вахта, на которой ничего не должно случиться. Поехали.

И мы поехали. С середины, с двадцатой примерно минуты, потому что чип был битый и начало не читалось никогда, сколько я его знал: фильм для меня всю жизнь начинался с того, что парень с мечом уже стоит посреди песчаной планеты, и дальше на полтора часа со всеми остановками. Я знал там каждый кадр. Я смотрел его на визоре, лежа на крыше блок-контейнера, я пересказывал его на жаровне таким же пацанам, и пересказ по третьему разу собирал больше народа, чем по первому.

Теперь я смотрел его в жестяной коробке на имперской орбите, и рядом, впервые за всю историю моих просмотров, смотрел кто-то еще.

Комментарии были разрешены. Зря я это сделал, скажу честно. Нет, не зря, но предупреждать надо, что бывает, когда полуторачасовое художественное произведение просматривает существо, у которого не предусмотрено умение смотреть сквозь пальцы.

Первые десять минут она молчала. На одиннадцатой, когда парень с мечом отбил выстрел, не глядя, за спину, наушник ожил:

— Зафиксирована ошибка. Отражение направленного луча клинком возможно, наведение без визуального контроля невозможно. Вероятность попадания при показанной стойке: ниже двух процентов.

— Это кино, — сказал я. — Тут можно.

— Принято: тут можно. — Пауза. — Запрошено определение границ «тут можно».

Определение границ «тут можно» заняло у нас до конца сцены и осталось открытым, потому что я сам эти границы знал не головой, а тем местом, которым знают правила игры: врать в кино можно про траектории и нельзя про людей. Траектория соврет, зритель простит. Человек соврет, зритель уйдет. Я сформулировал ей это вслух, впервые в жизни, и сам удивился, что оно у меня, оказывается, было сформулировано где-то внутри, лежало готовое и ждало вопроса.

— Принято, — сказала Мири тем тоном, которым принимала данные в реестр. — Траектории: вранье допустимо. Люди: вранье недопустимо. Проверяю дальнейший материал на соответствие.

И проверяла. До конца сеанса она вынесла фильму одиннадцать замечаний по материальной части, включая знаменитое «тактика боя со световым оружием нерациональна: противники поочередно ожидают завершения реплик», и ни одного по людям. А когда пошла сцена, над которой ржала вся жаровня, та, где маленький ушастый напарник ворует еду у героя с невозмутимым лицом мудреца, случилось главное событие вечера.

Я, понятно, заржал. В голос, по-домашнему, забыв, где нахожусь, потому что сцену эту я любил телом, еще до всякого понимания. И в наушнике, переждав мой ржач, раздалось:

— Запрос. Почему смешно?

Я открыл рот. Закрыл. Я сидел с паяльником в руке, я как раз грел термопрокладку, у которой опять поплыл угол, и так и застыл, с паяльником на весу, потому что вопрос был… Вот вы попробуйте. Возьмите сцену, над которой смеялись всю жизнь, и объясните вслух, почему. Словами. Существу, которое не смеялось ни разу и не притворяется, что понимает.

— Ну… — сказал я. — Он ворует еду. У героя. Который только что всех спас.

— Зафиксировано: кража у благодетеля. Классификация: неблагодарность. Неблагодарность порицаема. Запрос: почему смешно?

— Потому что он маленький. И делает это с таким лицом, как будто имеет право.

— Несоответствие размера и претензии. — Пауза. — Уточнение: смешно, когда слабый ведет себя как сильный?

— Иногда. Если слабому за это ничего не будет.

— Уточнение: почему смешно, только если не будет последствий?

И вот тут я, пятнадцати лет от роду, сидя в списанной вентсекции с паяльником в руке, докопался до дна, о существовании которого не подозревал. Я думал вслух, медленно, как разбирают незнакомый узел, и выходило примерно следующее. Смешно там, где должно быть страшно, но не страшно. Кража, это страшно: у нас на Целине за кражу еды били смертным боем. Но здесь кража понарошку, слабый не пострадает, сильный не обеднеет, и страх, которому положено включиться, включается и обнаруживает, что работы нет. И вот этот холостой ход страха, этот резкий сброс давления, он и выходит из человека смехом, как воздух из клапана. Так у людей устроено, сказал я. Мы смеемся над тем, чего боимся, в тот момент, когда оно оказывается неопасным. Поэтому самые смешные, это голод, начальство, смерть и позор: главные наши страхи, весь список.

Пауза после этого монолога стояла долгая. Секунд восемь. Рекорд сезона.

— Принято, — сказала Мири наконец. И по этой паузе я так и не понял, что именно принято: формула смеха или что-то большее, что она вычислила из формулы про меня, про Целину и про то, почему пацан с планеты, где за еду бьют смертным боем, ржет над сценой кражи еды до слез.

Досматривали молча. На финале куска, дальше чип опять был битый, она сказала:

— Продолжение материала запрошено.

— В следующий выходной, — сказал я твердо, потому что решение принял еще на середине. — Один кусок за вечер.

— Обоснование?

Обоснований у меня было два, и я честно предъявил оба. Первое, техническое: визор грелся, термопрокладка, даже новая, держала минут сорок, дальше левый экранчик собирался в обморок. Второе… второе я формулировал осторожно, подбирая слова, потому что оно было не про технику. На Целине коллекция из двадцати шести чипов растянулась у меня на десять лет, и в этом был не только дефицит. Вещи, которых мало, весят правильно. Проглоти я всю коробку за месяц, и это была бы не киношкола, а свалка впечатлений, а я, как профессионал, знаю, чем свалка отличается от склада: на складе можно найти, что взял.

— Принято: один фрагмент за вечер, — сказала Мири. И добавила, своим служебным, без выражения: — Обоснование два зарегистрировано с примечанием. Примечание: данные усваиваются порциями. Формулировка твоя, смысл мой. Совпадение зафиксировано.

Совпадение зафиксировано. Между прочим, это у нее была высшая форма одобрения, я к тому времени уже разбирался в оттенках.

Так началась киношкола, и дальше она пошла расписанием, вплетясь в наши вечера между навигационными задачами и ревизией рисков: один кусок, разбор, реестр. Про реестр надо отдельно, потому что таких реестров, я уверен, не велось больше нигде в обитаемой галактике.

Она каталогизировала кино. Не пересказывала, а именно вела учет, как ведут учет запчастей: реестр сцен, реестр приемов, реестр «почему смешно» с пометками «подтверждено» и «не подтверждено». «Подтверждено», это значит, я заржал там, где ее формула предсказывала. «Не подтверждено», это значит, формула дала сбой, и сбой уходил на разбор: почему смешное по всем параметрам оказалось несмешным, и наоборот. Один раз я хохотал над сценой, в которой, по всем ее реестрам, было не смешно, а страшно: герой падал в мусорный пресс. Мы разбирались полчаса, и докопались: смешно мне было потому, что пресс был нарисован с ошибкой, гидравлика такой конструкции давит четыре секунды, а не сорок, и я эти четыре секунды знал телом, и разница между настоящим страхом и нарисованным выходила из меня тем самым клапаном. «Зафиксировано», подвела итог Мири. «Ты смеешься над ошибками в чужом страхе. Дополнение к формуле: смех, это экспертиза». Я поспорил бы, но было поздно и было похоже на правду.