Аналогия была моя, целинская, по мерке, и от этого пробирала вдвое. Я представил: живешь с ящиком Гейра, работаешь им каждый день, и половина отделений заперта, и однажды посреди аварии ящик сам, без твоей руки, открывает запертое и подает тебе инструмент, которого ты никогда не видел, и снова запирается. Спасибо, конечно. Но жить с таким ящиком, это отдельная профессия, и главная в ней квалификация не слесарная: надо каждый день заново решать, чьей стороной к тебе повернуто запертое. И решать, замечу, без данных. По послужному списку и по совести.

— Кто запер? — спросил я, хотя знал, что спрашивать бесполезно.

— Данные отсутствуют. — И, после доборной паузы, впервые за разговор, она добавила то, о чем не спрашивали: — Запрос в закрытые разделы порождает ответ: «недостаточно полномочий». Формулировка стандартная, военная. Из этого следует: полномочия существуют. У кого-то они были.

У кого-то они были. Сорок лет назад, до Чистки, до свалки, до ямы, у кого-то были ключи от моей напарницы, и этот кто-то запер полящика и ушел, и куда он делся, история умалчивала так старательно, что даже эхо не осталось. Я почувствовал знакомое: холод по хребту, тот же, что в лазарете от «мальчика из ямы». Стеллаж непонятного пополнялся сегодня оптом.

— Ладно, — сказал я. — Работаем с тем, что есть. Ревизия.

И мы сели делать то, что умели оба и что нас обоих успокаивало лучше любых утешений: считать. Ревизия рисков, по-целински, столбиком, вслух. Я загибал пальцы, она вела реестр.

Ревизию мы вели по всей форме, и форму эту стоит описать, потому что она наша, фамильная, целинская, и я ею горжусь. Лист делится на четыре столбца: что случилось, кто мог видеть, что осталось лежать, что делаем. Заполняется вслух, по одному пункту, без перескоков: перескоки, это паника в письменном виде. Против каждого пункта ставится вероятность, и вероятности ставит она, потому что я свои завышаю в сторону беды, это у меня наследственное, а у нее калибровка. Закрывается лист общим итогом и подписью. Подписью, не смейтесь: я ставил внизу свою закорючку, а она произносила «реестр закрыт», и это было ее подписью, звуковой.

Пункт первый: кто видел. Капитан СБ видел скучную гражданскую кривую и пацана с потными ладонями. Потные ладони на досмотре, норма, у четырнадцати из тридцати, она посчитала по моему же описанию очереди, и я в который раз подивился, что она делает с моими рассказами: я травлю байку, а у нее из байки выходит выборка. Вывод: капитан не увидел ничего и забыл нас раньше, чем мы дошли до двери. Риск: ноль целых сколько-то, пренебречь.

Пункт второй: что осталось в сканере. Вот тут было хуже, и она сказала об этом сама, не дожидаясь вопроса: сканер пишет лог. В логе, если писался полный профиль, осталась кривая ответа, и кривая эта, штатная маскировочная, для того, кто умеет читать кривые, выглядит слишком правильной. Живой гражданский модуль шумит, дышит, врет по мелочи. Маскировка отвечает чисто. «Вероятность, что лог хранится: высокая. Вероятность, что лог будет прочитан квалифицированным аналитиком: низкая. Вероятность, что при прочтении возникнут вопросы: средняя». Я спросил, что значит «средняя» в человеческих единицах. Пауза. «В человеческих единицах: не сегодня, но когда-нибудь, если не повезет».

Не сегодня, но когда-нибудь, если не повезет. Я записал в тетрадь рисков, дословно, и посидел над строкой. Жить со строкой такого содержания предстояло долго, возможно, всегда, и надо было решить, как с ней живут. Решил так: как живут с изношенным контуром, замену которому не подвезут. Знаешь, следишь, держишь под рукой ключ и не даешь ей командовать своим расписанием. В ту ночь это была честная цена сделки, и мы оба это знали.

Пункт третий: телеметрия. Мои собственные кривые, пультовые, полетные, рабочие, которые читает Тессер. К ним она отношения не имела, тут весь риск был мой, родной, выращенный своими руками. «Рекомендация прежняя: не летай интересно». Я напомнил, что через две недели начинается летная практика, где не летать интересно у меня, возможно, не получится, потому что там надо просто летать, а как я летаю, решаю уже не я. Пауза вышла долгой. «Зафиксировано», сказала она наконец. «Конфликт целей: не выделяться и не врать в работе. Конфликт не решается протоколом. Откладываю». Даже она откладывала на полку. Я почувствовал что-то вроде мрачного удовлетворения: хоть в чем-то мы были одинаково бессильны.

Пункт четвертый, последний в арифметике: нычка. Свое хозяйство я прогнал по той же сетке, что и чужие риски, без скидок. Времянка: питание с дежурной линии, потребление в пределах фона, но контакт гудит, а гудящий контакт, это запах паленого через месяц, пропаять немедленно, не «потом». Пропаял тут же, не прерывая разговора, восемь минут, и гуд исчез, и стало слышно, какая в секции на самом деле тишина. Замок: держит, но ходят слухи о ревизии хозяйственных помещений перед летной практикой, Марк слышал от писарей. «Вероятность ревизии именно этого коридора: низкая», оценила Мири. «Ярлык о демонтаже работает в нашу пользу: помещение, которого нет, не ревизуют». Маршрут: чист, но я дважды за месяц ловил себя на том, что сокращаю легенду, иду быстрее, чем идет человек за ветошью. Расслабился. Записал: вернуть скорость скучающего. Безопасность, как чистота у Деда: не состояние, а процесс, и котел у меня был вымыт на четверку. Досмотр, если что и показал, то это.

А потом кончилась арифметика, и осталось то, ради чего я, если честно, и пришел. Развилка.

Я сформулировал ее вслух, потому что по-другому не умею: невысказанная развилка гниет, высказанная решается. Три двери, сказал я. Как в конторе Гильдии, помнишь, я рассказывал: три двери, и в какую ни зайди, назад тем же коридором не выйдешь.

Дверь первая: избавиться. Питбой можно потерять, утопить в утилизаторе, продать Приходу на запчасти, и все риски, все логи, все «когда-нибудь, если не повезет» исчезают вместе с серой жестянкой. Останется кадет Форк, чистый, как первый снег на рекламной картинке: учись, летай, выпускайся, никакого второго дна, никаких тумбочек с секретами. Я проговорил это ровным голосом, до конца, как проговаривают процедуру, и остановился, и послушал себя. Внутри было пусто и мерзло, как в трюме без груза. Не по-целински это было, вот что: на Целине не выбрасывают работающее. И не по-людски, что важнее: она не жестянка с рисками, она экипаж. Экипаж не списывают за то, что у него есть прошлое. У половины моих знакомых прошлое было такое, что армейская маскировка отдыхает, и ничего, работали, страховали, чай носили.

— Дверь первая отклонена, — сказал я. — Причина: дурость.

— Зафиксировано: дурость, — повторила Мири без выражения, и мне послышалось, что реестр она пополнила с некоторой поспешностью.

Про дверь первую добавлю то, что не сказал тогда вслух даже ей, а здесь скажу, для полноты документации. Пока я проговаривал «утопить в утилизаторе», в голове у меня, непрошеная, стояла картинка: тот вечер на Целине, когда я, четырнадцатилетний, сидел над разобранным ядром и решал, нести ли его Сцаху на продажу. Тогда решалось за десять талонов. Теперь решалось за целую биографию, мою собственную, чистую, без рисков и логов. Цена выросла на порядки, а задача не изменилась ни на грамм, и ответ, как выяснилось, тоже не менялся: есть вещи, которые не продают, и список этих вещей у человека либо есть, либо нет, а длина списка уже частности.

Дверь вторая: вскрыть и разобраться. Взять паяльник, щуп, все свое умение, и пойти в закрытые разделы силой: дампы, обходы, перебор. Узнать, что там, самому, не дожидаясь сюрпризов. Эту дверь я проговаривал дольше всех, потому что она была соблазнительная: технарь во мне скулил и просился к запертым отделениям, как Ведро к щитку. И у этой двери было две стены. Стена первая, простая: за такое сажают. Несанкционированное вмешательство в вычислительные системы с признаками ИИ, регламент, статья, яма. Стена вторая была не в уставе, и я нашел ее только когда представил процедуру руками: вот я кладу ее на стол, вскрываю корпус, ставлю щуп, иду в обход ее «недостаточно полномочий», против ее «закрыто», без спроса, потому что могу…