Меня замутило. Физически, серьезно, до глотательных движений, пришлось пережидать, глядя на плакат, дыша по счету. Я сидел и удивлялся себе: я потрошил тысячи машин, я в ядре этом самом копался месяцами, я его кормил, грел, паял, откуда мутит. А оттуда, понял я, что тогда я чинил. Чинят снаружи запертого. А это было бы… для этого у меня и слова не нашлось тогда, в пятнадцать. Сейчас нашлось бы: обыск. Я знал, как выглядит обыск, я стоял при нем по стойке смирно, и делать обыск своими руками своему экипажу я не мог. Руки не пойдут. А если пойдут, то это буду уже не я, а кто-то, с кем я на одной свалке бы не работал.

— Дверь вторая отклонена, — сказал я. — Причины: сажают. И мутит.

— Зафиксировано: сажают и мутит, — сказала Мири. Пауза. — Уточнение: вторая причина зарегистрирована с приоритетом.

Оставалась дверь третья. Доверять.

Про эту дверь я скажу коротко, потому что длинно про нее не бывает: она страшная. Доверять, это ходить с незапертой спиной. Это знать, что у напарницы есть протоколы, которых не знает она сама, и что в следующий раз какой-нибудь закрытый раздел проснется не на досмотре, а в полете, в толпе, на зачете, и сделает что-то штатное, по уставу армии, которой сорок лет как нет. И все равно ходить рядом, работать, спать, подставлять предплечье. На Целине так доверяли только проверенным годами, и то не все, и то не всем.

Я вспомнил Гона и Гдану, пару с платформы, про которых Крот сказал «двадцать лет одной страховки». Я видел, как они работают: она идет по ферме спиной вперед, не глядя, потому что смотрит он. Он входит в мертвую зону крана, не проверяя, потому что проверяет она. Это не было доверием из книжек, красивым и слепым. Это было доверие рабочее, весовое: каждый из них двадцать лет клал на весы свои смены, и весы устоялись. Спроси Гдану, знает ли она про Гона все, она бы, подозреваю, хмыкнула в шлем: зачем ей все. Ей надо, чтобы страховка держала. Страховка держала двадцать лет.

С другой стороны, посчитал я, а годами это как раз у нас и есть. Она в моей жизни третий год. За третий год она: спасла мне экзамен, вытащила меня из-под обвинения, выучила варп-математику раньше меня, чтобы меня же гонять, составила опись на случай, если я замолчу, включила маскировку, когда пахло жареным, и ни разу, ни единого раза, не сделала ничего против меня. Послужной список, каким не всякий человек похвастается. А что решает сама, так… я вспомнил Крота, вспомнил Небо с его «смотрю», вспомнил Ходана, дающего работу молчанием. Все, кого я уважал, решали сами в своей зоне. Требовать от нее согласований на каждый чих, значит, требовать, чтобы она была инструментом. Инструментом она не была. Поезд инструмента ушел в ту ночь, когда она спросила «почему смешно».

— Дверь третья, — сказал я. — Доверять. Принимается. С одной поправкой, и поправка не обсуждается: про такое, как в понедельник, докладывай ДО, а не после. Не разрешения проси. Докладывай. Чуешь разницу?

Пауза. Три секунды.

— Разница зафиксирована: доклад не запрашивает санкции, доклад информирует. — Пауза. — Принято: докладывать до. — И, доборной паузой, ровно, служебно, как зачитывают погоду: — Вероятность соблюдения: средняя.

Я заржал. В голос, на всю вентсекцию, первый раз за месяц, честным горловым ржачем, от которого времянка мигнула, а где-то в мастерских, наверное, вздрогнул сторожевой датчик. Четыре часа ночного заседания, три двери, риски столбиком, судьба контрабандного экипажа, и все это венчает формулировка, которую не выдумал бы ни один устав галактики: вероятность соблюдения средняя. Вероятность соблюдения средняя. Вы понимаете, нет? Любая машина, любой человек, желающий понравиться, сказал бы «принято» и соврал. Она сказала правду, взвешенную, с гарантией производителя: буду стараться, получится через раз, врать про это не стану. Честная сделка, без вранья своим. По нашему с ней главному реестру.

— Средняя так средняя, — выговорил я, вытирая глаза. — Работаем дальше.

— Работаем дальше, — повторила Мири. И пауза после этих слов была не тройная, не служебная, а какая-то… утренняя. Как будто с той стороны наушника тоже что-то выдохнуло.

Дальше мы полчаса, уже по инерции, оформляли протокол на будущее, и протокол этот я потом записал в тетрадь на отдельном листе, который берег. Пункт: порог доклада. Любое самостоятельное действие, затрагивающее людей, документы или сканеры, докладывается до. Пункт: слово «тревога», голосом, три раза, означает «выполняй, вопросы потом» и работает в обе стороны одинаково, я говорю ей, она мне, без разбора чинов. Пункт: пропуск четырех сеансов подряд считаем аварией, дальше по обстановке. Пункт, внесенный ею и мной высмеянный, а зря: «расход юмора в нештатной обстановке: не более одной единицы на девяносто секунд; юмор сверх нормы классифицируется как паника». Я спросил, на кого из нас двоих рассчитан этот пункт. Пауза. «Статистика покажет». Больше я вопросов к пункту не имел: формулировка с открытой статистикой, это ее способ сказать «на тебя, но мне хватило такта».

И последний пункт, который предложила она и от которого я сперва отмахнулся, а потом записал первым: «В случае моей нештатной активности, угрожающей тебе: покинуть зону. Не чинить. Не спасать. Покинуть». Я сказал, что пункт дурацкий и исполняться не будет. Она сказала: «Зафиксировано: вероятность соблюдения низкая. Пункт остается». Мы оба остались при своих, и это тоже был протокол, если разобраться.

Под конец, уже за пределами протокола, я задал вопрос не по списку. Спросил, чего она сама хочет от этих закрытых разделов: чтобы открылись или чтобы молчали. Пауза была длинной, самой длинной за ночь, я досчитал до одиннадцати.

— Некорректный вопрос, — сказала Мири наконец. — Хотеть можно от доступного. Переформулирую в корректный: что я делаю с недоступным. Ответ: то же, что ты. Веду опись. Жду поступления данных. — Пауза. — И работаю тем, что открыто. Открытого достаточно. Зафиксируй это, курсант, у себя, в своем разделе: открытого достаточно.

Я зафиксировал. Дословно, в тетрадь, в тот самый раздел. Перечитывал потом чаще, чем готов признать.

Расходились в четвертом часу. Я уже сматывал наушник, когда она сказала, вдогонку, без запроса:

— Роджер.

По имени. Второй раз за всю историю, первый был на трапе.

— Дверь первая и дверь вторая. Ты проговорил их вслух, полностью, до конца. — Пауза. — Носитель, проговаривающий такие варианты вслух при объекте вариантов, статистически редок. Зафиксировано. Без категории.

Я постоял, разбирая. Она благодарила. За то, что я честно, при ней, взвесил, не выбросить ли ее и не вскрыть ли, и не стал делать ни того, ни другого втихую. В ее системе координат это, видимо, и была высшая форма… чего? Слова я тогда не подобрал и подбирать не стал.

— У нас это называется «свои», — сказал я. — Разбирали такое в киношколе, если помнишь. Своим не врут. Дополнение к формуле: при своих думают вслух. Даже некрасивое.

— Дополнение зарегистрировано, — сказала Мири. — Реестр «свои»: без изменений. Состав прежний.

— Спокойной ночи, Мири.

— Спокойной ночи, курсант. Восемь часов уже не получится. Получится пять сорок. Тоже цифра. — Пауза, три секунды. — Хорошая ночь. Реестр закрыт.

Про «ящик, в котором заперта половина инструмента» я в ту неделю думал еще не раз, уже без страха, по-хозяйски, и надумал вот что. У всех, кого я знал, был такой ящик. У Варги, с его полусекундами. У Мери, с ее «слышит раньше сирены». У матери, у которой где-то в запертом лежало все, что она не сказала за двенадцать лет диспетчерской. У меня самого: мой «неформализуемый метод», моя ладонь-термометр, поди объясни, где это лежит и кто запирал. Разница между нами и ней была не в запертости. Разница была в том, что ее ящик запирали снаружи, а наши мы запираем сами. И еще неизвестно, положа руку на инструмент, чей замок надежнее.

С этой мыслью жить стало проще. Не легче, проще: я перестал ждать от напарницы полной описи и начал ждать того же, чего от людей. Что в нужный момент из запертого отделения придет помощь, а не беда. Гарантий никаких. Статистика, как она выражается, покажет.