Тренировки пошли ежевечерне, и на них выяснилось то, что я уже подозревал по гулу столовой и чему все равно удивился вживую: командовал Крас хорошо. Не «для кадета», а просто хорошо: вводные раздавал упреждением, голос под нагрузкой не поднимал, а опускал, ошибки разбирал без унижений, по факту. Дэйв, шедший на первую тренировку, как на казнь, после третьей сказал мне в кубрике, шепотом, с мукой предателя: «Слышь… а он ничего. Командует, ну… по-людски». Я не стал его мучить и подтвердил: по-людски. Умение командовать и умение быть человеком, к сожалению, ставятся на машину независимо, как тяга и юмор. Бывают все четыре сочетания, я видел каждое.

Подготовка матчасти пошла с четверга: экипажам открыли доступ на «Наковальню» для изучения, по графику, с инструктором. И вот тут я должен рассказать про предзачетный обход, потому что на нем сошлись два моих года, целинский и академический, и сошлись они в техотсеке, у силового щита.

Про Ходана и «Наковальню» вставлю здесь, потому что разговор случился в ту же субботу, в доках, и без него картина неполная. Я спросил между делом, знает ли он корвет с дальнего причала. Ходан довернул гайку, которую вел, выпрямился и помолчал дольше своего обычного, а обычное у него, напомню, мерилось минутами.

— Знаю, — сказал он наконец.

— Что за машина?

Пауза. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь стеллаж, в направлении, где за переборками и километрами лежал дальний причал.

— Машина хорошая, — сказал Ходан. И, довернув еще полгайки, добавил вторую фразу, длинную по его меркам: — Свое отлетала честно, ни одного отказа по ее вине. На зачете старуху не загоняете.

Всё. Больше из него не вышло ни слова, и я не давил: у конкордатских стариков про конкордатские машины спрашивают один раз, дальше невежливо. Но по дороге домой я крутил его «не обижайте» и так, и этак. Машин у Ходана было много, и все он звал «оно», «этот» и «корыто номер такой-то». «Старухой», с интонацией, какой говорят о живых, он назвал одну. Ту, у которой закрашено имя.

Внутри «Наковальня» оказалась честнее, чем снаружи. Учебное переоборудование прошлось по жилым и боевым палубам, там стояли тренажерные консоли и имитаторы, но машинное сердце корвета осталось родным: силовая установка, магистрали, контуры, все боевой постройки, ухоженное по регламенту учебного парка. По регламенту, подчеркиваю. Не по совести.

Пахло в ней правильно. Это первое, что я отметил, шагнув из переходника: не тренажерным пластиком, не лазаретной чистотой, а кораблем: старой смазкой, нагретой изоляцией, металлом, который сорок лет дышал. Коридоры были узкие, боевые, с потертостями на уровне плеча, где десятилетиями ходили люди в снаряжении, и на комингсах жили зарубки и забоины, каждая со своей забытой историей. Тренажерные консоли, врезанные в родные посты, выглядели на этом фоне, как выглядят пластиковые накладки на хорошем старом верстаке: работать можно, но верстак про тебя все понимает. Дэйв, впервые войдя в машинное, снял ладонь с поручня и сказал шепотом: «Она же живая еще». Марк ничего не сказал, но свою консоль в первый же вечер протер, откалибровал и подписал стилусом на пленке разметку под свои пальцы. Экипаж у нас, что бы там ни было с командиром, подобрался правильной веры.

Изучали мы ее честно, все три недели, по графику и сверх. Крас гонял нас по постам до автоматизма: перекрестные тренировки, каждый должен уметь минимум соседнее. Марк выучил мой щит по схемам, наизусть, как учил все, я выучил его консоли руками, как учил все, Дэйв выучил то, что крутилось, и подружился со всем, что крутилось туго. По вечерам экипаж расходился, а я задерживался, законно, по утвержденному графику самоподготовки, и уходил в машинное: у меня там был свой курс обучения, не предусмотренный программой. Я учил ее пути. Куда идут магистрали, где узлы, где резервы, где переточки. К концу второй недели я знал кормовую половину «Наковальни» так, как знал когда-то четырнадцатый лоадер: на ощупь, в темноте, с любого места.

Пригодится, не пригодится, такими вопросами я не задавался. На Целине их не задают. На Целине знают: машину учат не на случай аварии. Машину учат, потому что она твоя.

Пахло в ней, повторю, правильно. Кроме одного отсека.

Свой пост я изучил за два дня и на третий, законно, по графику доступа, полез глубже: техотсек, силовой щит, магистрали. Привычка: я не умею работать на машине, у которой не видел потрохов.

Потроха были в порядке. Кроме одного места.

Силовой контур второй магистрали, тот, что питал кормовую группу, включая имитационные системы сценария, был изношен. Не смертельно, по-стариковски: изоляция главного жгута задубела и пошла микротрещинами, соединительные коробки грелись выше положенного, я вел ладонью и чувствовал. Обычная старость, у машин она называется «выработка ресурса», и лечится она заменой, и замена эта, судя по состоянию, была нужна года три как.

На жгуте висела бирка. Казенная, учетная, с записью хозчасти. Я повернул ее к свету.

«Замена силового контура маг. 2. Перенос на следующий квартал». И три отметки о продлении. Квартал за кварталом. Третий год.

Я стоял в тесном техотсеке чужого корвета, держал двумя пальцами казенную бирку и слушал, как во мне медленно, без спешки, поднимается старый холод. Эту резолюцию я знал наизусть. Этими самыми словами, этим самым писарским почерком имперской экономии восемь лет отвечали на заявку о замене уплотнителя на четырнадцатом лоадере Гильдии, планета Целина, сектор семь. Уплотнитель дождался своего квартала. Заявка пережила моего отца.

Стоял я там, наверное, минуты три. Ладонь лежала на жгуте, жгут отдавал в ладонь свое стариковское тепло, чуть выше нормы, спокойное, как субфебрильная температура, и где-то за переборкой училась чему-то очередная смена экипажей. Можно было промолчать. Слышите, я честно записываю это сюда, потому что тетрадь научила меня не редактировать себя задним числом: первой мыслью было промолчать. Тренажерный режим треть номинала, контур дотянет, сценарий пройдет, квартал перенесется, все всегда обходилось. Мысль была разумная, взрослая, экономная, и пахла она знакомо: точно так же пахли восемь лет чьих-то разумных решений про уплотнитель четырнадцатого лоадера.

Дальше я действовал по уставу, спокойно, по всей форме, какой научил меня этот год. Вернулся с обхода. Составил рапорт: так и так, в ходе изучения матчасти выявлен износ силового контура второй магистрали, изоляция жгута имеет признаки деградации, соединительные коробки показывают превышение температуры, прошу провести внеплановую проверку до начала зачетных мероприятий. Сухо, технически, со ссылками на нормы, которые я знал лучше некоторых преподавателей. Подал по команде, через канцелярию учебного парка, под входящий номер.

Ответ пришел через два дня, на бланке, с подписью помощника интенданта, и был короче моего рапорта в двадцать шесть раз, я посчитал. Я прочитал его стоя, у окна канцелярии, и перечитал, и слова не изменились.

«Тренажер. Некритично».

Два слова. Писарским почерком системы, которая верит своим биркам больше, чем чужим ладоням. Тренажер, читай: не боевая единица, гореть нечему, кадетам хватит. Некритично, читай: денег нет, квартал переносится, свободны.

Я сложил бланк вчетверо и убрал в нагрудный карман, к учетной карточке. Не выбросил, отметьте. Бумага, я усвоил это навсегда, работает в обе стороны: сегодня она отказывает тебе, а завтра свидетельствует, что ты спрашивал. Пусть лежит. Есть у меня в жизни счет, по которому эта бумага однажды пройдет проводкой.

Вечером в нычке я прочитал Мири вслух и рапорт, и ответ. Она выслушала молча, без уточнений, что само по себе было редкостью.

— Оценка, — попросил я.

Пауза. Тройная, потом доборная: считала.

— Вероятность отказа контура при штатной учебной нагрузке: низкая, — сказала Мири. — Контур изношен, но недогружен: тренажерный режим потребляет треть номинала. — Пауза. — При зачетной нагрузке: данные неполны. Состав зачетных вводных мне неизвестен. Если сценарий предусматривает имитацию пиковых режимов с реальной коммутацией силовых цепей… — пауза, короткая, — … то расчет невозможен без схемы, которой у нас нет.