Мыть палубу, если кто не знает, это технология, и технологию эту я, к своему стыду, чуть не завалил. Стыд был профессиональный: я, человек, отмывший за жизнь тонны железа от того, что к железу прикипело, взял казенную пасту и повел щеткой, как дома, с нажимом, враспор. Через два метра мой участок отличался от соседних, как шлифованный лист от крашеного: паста здешняя работала не нажимом, а выдержкой, ее полагалось нанести, выждать сорок счетов и снять одним длинным проходом. Это мне, оглядев мои два метра, объяснил дежурный старшекурсник, и объяснил на удивление без яда:

— Сила есть, ума не надо, с этим в десант, там любят. Здесь наоборот: пастой работает химия, ты работаешь распределением. Понял, первый год?

— Понял, — сказал я. И понял на самом деле, потому что это была первая фраза за день, сказанная мне на родном языке, на языке процесса. Дальше пошло: нанес, отсчитал сорок, снял длинным. Пролет ложился ровно, как шов у хорошего сварщика. Старшекурсник, проходя обратно, глянул, хмыкнул и ничего не сказал, и я уже знал, как называется это молчание. На Целине им хвалили.

Я драил свой пролет и приводил мысли в соответствие. Ролик не врал. Вот что важно: ролик не врал ни единым кадром. Палубы белые? Белые. Курсанты подтянутые? Подтянутые, вон, в конце коридора, второй курс прошел, как по линейке. Звезды в обзорном куполе? В наличии. Ролик просто не показал ведро. Во всей этой белизне, во всем этом свете без теней не нашлось двух секунд экранного времени для ведра и швабры, и я, четырнадцатилетний, у конторы, смотрел на белое и не спрашивал, кто его белит.

Врать умолчанием, думал я, возя шваброй, это высшая лига. На Целине так не умели: у нас врали грубо, в лоб, с божбой. Империя врала монтажом. Учиться мне тут, похоже, предстояло не только варп-навигации.

— Технический! — Брун из соседнего пролета разогнулся и оперся на швабру, как на копье. — А правда, что у тебя в ящике инструмент на все случаи жизни?

— Правда.

— А случай «отмыть сорок метров палубы» там предусмотрен?

— Предусмотрен, — сказал я. — Инструкцией. Пункт первый: не позорь сектор, работай руками.

— Плохой у тебя инструмент, — вздохнул Брун и добавил в пасту воды.

Ящик, кстати, уже отметился. Днем, на построении после присяги, когда мы стояли со своим имуществом у ног, кто-то из городских, из метрополии заднего ряда, громко поинтересовался, что это за гроб с ручкой и хоронят ли в нем надежды. Смеялись трое. Я промолчал, и молчание мое было не благородством, а расчетом: устав этого места я еще не читал, а без схемы в незнакомый контур не лезут даже за правотой. Но лицо шутника я запомнил. Не для мести. Для картотеки. На Целине говорили: запоминай не обиду, запоминай почерк.

В карантинном блоке, где нас держали до распределения по кубрикам, меня и догнало то, ради чего, если по-честному, и стоило прожить этот бесконечный день.

Терминал связи в блоке был один на всех, в нише у входа, и к нему стояла очередь: окраина отчитывалась домам, что долетела.

Очередь к терминалу связи, это отдельный жанр, и я успел изучить его весь, пока продвигался. Парень с рудничной луны, не Брун, другой, кричал в экран так, будто связь работала на громкости: «МА! Я ДОЛЕТЕЛ! КОРМЯТ!» Про «кормят» он сообщил трижды, из чего складывалась ясная картина, как провожали его. Тихая девочка из середины очереди записывала свое послание четвертым дублем: первые три стирала, послушав. Ика, дойдя до терминала, продиктовала фамилию по буквам, с нажимом на «е», глядя в камеру с таким выражением, будто дома по ту сторону сидела не родня, а паспортный стол. А один парень, отговорив, остался стоять перед погасшим экраном лишние секунды, и по спине его было видно, что ответа на его послание не будет, некому отвечать, и послал он его туда, куда шлют не для ответа, а для порядка. Спину эту я узнал. У нас в секторе так стояли у доски со сводками.

Когда дошло до меня, я вставил свой жетон, и экран, помигав, выдал: «входящее видеопослание, 1 шт., хранение оплачено отправителем».

Оплачено отправителем. Я посмотрел на эту строку секунды три. Тариф я знал: связь с домом за свой счет, полкредита за минуту хранения на узловом сервере. Она оплатила вперед, из диспетчерской зарплаты, чтобы послание ждало меня здесь, а не искало по трассе.

Я нажал воспроизведение.

Диспетчерская. Табло составов за спиной, зеленые строки, я узнал третью нитку раньше, чем узнал мать. Она сидела к камере вполоборота, в рабочем, съемка в пересменок, минута сорок, дольше нельзя. Говорила по делу: долетел ли, ест ли, чтобы берег ящик, чтобы не лез, куда не просят, «хотя кому я это говорю». За кадром прогудел состав, она машинально обернулась на звук, проверила табло, вернулась к камере. И закончила так, как заканчивала всё, всю жизнь, любой разговор со мной, формулой, в которой умещалась вся ее педагогика, вся любовь и весь устав:

— Работай, сынок.

Экран погас. Очередь за спиной вежливо сопела: время. Я нажал «ответить», и передо мной открылось окно записи, и я увидел в нем себя, лысого, серого, имперского, на фоне казенной ниши, и понял, что все слова, которые я готовил четверо суток, никуда не годятся. Их было слишком много, а тариф был полкредита минута.

— Долетел, — сказал я. — Палубы белые.

И отправил. Пусть смотрит: лысый, в форме, живой. Палубы белые, мама. Остальное, кто их белит и почем тут минута, шло в разряд умолчаний. Учусь у лучших, у Империи.

Отходя от терминала, я произвел арифметику, которую откладывал с самого узла. Исходящее послание с орбитального кампуса до Целины: один и два кредита минута, плюс хранение. Мой капитал: ноль целых шесть десятых кредита, заработанных хрусталем. Итого связь с домом при текущем балансе: минус, и минус глубокий. Мое сегодняшнее «Долетел» ушло за казенный счет, первое послание кадета оплачивала Академия, щедрость разовая, как прививка. Дальше, значит, так: либо найти здесь заработок, либо отвечать матери раз в никогда. Задачка была из простых, из тех, что решаются не умом, а годами. Я поставил ее в очередь первой. Мать платила за хранение вперед из диспетчерской зарплаты; сын, не отвечающий на письма, в эту бухгалтерию не вписывался никак.

После связи, уже по дороге в койку, я поймал в торцевом иллюминаторе коридора планету, ту самую, голубую, теперь ночную: терминатор полз по ней, и на темной стороне россыпью горели города, целые созвездия городов, вверх ногами относительно привычных мне созвездий. Я постоял секунд десять. На Целине ночью светились три купола и лифт. Здесь светилась вся планета, безадресно, щедро, в никуда. Я прикинул, сколько энергии уходило на одно только это свечение, получил число с семью нулями и пошел спать, потому что думать про число с семью нулями на ночь вредно человеку, выросшему при тарифной сетке.

Отбой в карантинном блоке объявили в двадцать два ноль-ноль, и блок еще с полчаса жил шепотами: окраина обменивалась добытыми за день разведданными. Говорили, что распределение по кубрикам завтра к вечеру. Говорили, что форму нельзя стирать самому, только в казенной прачечной, по графику, и что за мятую форму наряд. Говорили, что у первого курса три наряда в неделю, это норма, а не наказание, наказание начинается с четвертого. Говорили, что старшекурсники продают карту «тихих мест» кампуса за сахар, и я, услышав это, впервые за день сделал в голове пометку делового свойства. Карта тихих мест меня интересовала профессионально. Только покупать я ее не собирался: карты такого рода я всю жизнь составлял сам, и мои были точнее.

Еще говорили про Варгу. Шепотом. Без подробностей. Так дома говорили про третье озеро: все знали, что туда не надо, и никто не мог внятно объяснить почему.

Рука сама потянулась к уху уже в койке, в темноте карантинного блока, набитого дыханием тридцати человек. Потянулась и вернулась пустой: наушник лежал в ящике, ящик стоял под койкой, а в ящике, в скучном армейском корпусе, молчала, как договаривались, самая терпеливая напарница в этом секторе галактики. Режим тишины, сутки третьи. Ухо без ее голоса не зарастало. Я лежал и составлял в голове доклад, который отдам, когда будет можно: про переборку без биографии, про пасту с мятой, про унтера с банкой земли, про «оплачено отправителем». Доклад выходил длинный. Она любит длинные, будет гонять по нему вопросы до утра.