Марк смотрел на переставшую мигать лампу так, как будто я при нем починил закон природы.

— Заявка же вернулась, — сказал он растерянно. — С резолюцией, я ее сам видел.

— Лампа про резолюцию не знает, — объяснил я. — Она знает про контакт. Контакт поджат.

— Но так нельзя, потому что есть порядок, и он где-то написан.

— Есть, — согласился я. — Теперь есть. Раньше было мигание.

Марк думал над этим весь вечер, я видел по его лицу: у него внутри со скрипом расширялась картина мира, впуская в себя ремонт, произведенный вне очереди и без бланка. К отбою он, кажется, справился, потому что перед сном спросил, не посмотрю ли я заодно его планшет, у которого «залипает уголок». Уголок я посмотрел. С этого и покатилось.

За две недели через мои руки прошли: замок рундука Дэйва (перекос петли), три планшета (у всех залипали одинаковые уголки, конструктивная болезнь), нагреватель для воды из соседнего кубрика (тайный, запрещенный, я его чинить отказался, а показал, почему он греет воду заодно с переборкой, и хозяева сами вынесли его в утиль, бледные), и швейный степлер Мери. Степлер она положила мне на стол молча, вместе с талоном на сахар. Я так же молча починил и талон вернул: с соседей по кубрику брать нельзя, это было мое правило, старое, еще с блока. Мери посмотрела на возвращенный талон, потом на меня, своим длинным взглядом, кивнула и с тех пор стала оставлять мне на столе вещи вообще без комментариев, как оставляют приборы в ремонтную мастерскую, в которой уверены.

Экономику кубрика и потока, кстати, стоит описать, пока не забыл, потому что она была прекрасна в своей неизбежности: где Империя вводит норму, там окраина заводит рынок.

Валют было три. Сахар, наряды и информация. Сахар, твердая валюта, порционный, по два кубика к чаю, копился, занимался и отдавался с процентом. Наряды, валюта отрицательная, долговая: наряд можно было продать (заступить за другого) или купить (спихнуть свой), курс плавал вокруг шести кубиков за штуку и подскакивал перед выходными. Информация шла по бартеру и была самой ценной: что спрашивает на зачете инструктор Юмм, в какую смену в прачечной не мнут форму, когда очередная ночная тревога. Последним товаром монопольно владел Марк, вычисливший график тревог Варги, никакой мистики, сказал он мне гордо, простой анализ: тревоги коррелируют с прибытием бортов снабжения, Варга не любит, когда кадеты спят, пока другие разгружают. Я в эту экономику вошел осторожно, со своим товаром: мелкий ремонт. Брал по-божески, с чужих кубриков кубик-два, со своего ничего, и через месяц выяснилось, что мой курс стабильнее сахарного. Сахар обесценивался после каждой посылки из дома кому-нибудь из городских. Сломанные уголки планшетов не обесценивались никогда.

Рынок нарядов заслуживает одной зарисовки с натуры, для истории. Четверг, вечер, коридор палубы С. Кадет Лоусон из четыреста десятого, городской, получил наряд на выходной, на гальюны, а у него, по слухам, на выходной был запланирован сеанс связи с девушкой, оставшейся в метрополии. Лоусон вышел на рынок с предложением: восемь кубиков. Рынок, почуяв отчаяние, лег в дрейф: девять… десять… Дэйв уже шевелил губами, пересчитывая свои запасы, когда я, проходя мимо с починенным планшетом, вполголоса заметил, что в этот выходной в гальюнном хозяйстве плановая замена картриджей очистки, работа на двадцать минут, а не на четыре часа, наряд считается отбытым по факту замены, пункт есть в регламенте хозслужбы, я читал его в наряде на прошлой неделе.

Рынок замер. Лоусон посмотрел на меня взглядом утопающего, которому сказали, что здесь мелко и можно встать. Наряд ушел Дэйву за три кубика, Дэйв отработал свои двадцать минут и вернулся к обеду, Лоусон отговорил с девушкой свой сеанс, а ко мне с того четверга на рынке образовалось отношение, которое я не сразу распознал, а распознав, крякнул: меня стали числить биржевым аналитиком. Человеком, который знает про наряды то, чего не знает рынок. Совершенно незаслуженно: я знал не про наряды, я знал про регламенты. Но объяснять разницу было бесполезно, я попробовал дважды. На Целине меня бы поняли с полуслова. Здесь смотрели с уважением и ждали новых котировок.

Про сахар доложу отдельный случай, потому что он вошел в фольклор потока и потому что в нем впервые проявила себя Мери.

Хранение сахара сверх пайковой нормы формально нарушением не было, но дежурные офицеры на осмотрах тумбочек смотрели на сахарные залежи косо, а у косого взгляда офицера всегда найдется статья. Поэтому поток прятал. Прятал вдохновенно: в банках из-под пасты, в запасных ботинках, в полостях коек, о которых я, как человек, эти койки чинивший, знал все. И вот на плановом осмотре дежурный, молодой лейтенант с нюхом таможенника, пошел по нашему коридору со сканером, и по кубрикам покатилась беззвучная паника: сахарный запас потока к тому дню составлял, по оценке Марка, четыре месячных нормы.

Наш кубрик лейтенант прошел без единой находки, и, когда дверь закрылась, Дэйв, сидевший все это время с лицом честного человека, каким оно бывает только у очень виноватых, выдохнул и полез под койку проверять заначку. Заначки не было. Дэйв издал звук раненого дизеля. И тогда Мери, не отрываясь от конспекта, произнесла первую на моей памяти полную фразу, адресованную кубрику:

— В прачечной. Мешок с несезонным. Досмотру не подлежит, опечатан до зимы.

Пауза была общая и длинная. Дэйв смотрел на нее, как на явление природы.

— Ты когда успела?

— Вчера, — сказала Мери и перевернула страницу.

Вчера. То есть за сутки до осмотра, о котором не знал даже Марк со своей аналитикой. Я записал это наблюдение в схему кубрика, в графу «Мери», где до того было пусто, первой строкой: «слышит систему раньше сирены». Строка ничего не объясняла, но с ней пустота хотя бы обрела техпаспорт.

Теперь про столовую, потому что именно там состоялось событие, ради которого я, собственно, и завел эту главу.

Столовая Академии, это зал на четыреста глоток, работающий в три смены, и по акустике он проектировался, подозреваю, тем же человеком, который проектировал сирену: любое слово, сказанное громко и удачно, разносилось по залу мгновенно и без потерь. Это важно для понимания дальнейшего.

Ливена Краса я к тому времени уже знал заочно, от Марка, у которого досье на Краса занимало почетный первый номер. Сын коммодора Краса, командующего чем-то большим на Внешнем рубеже. Фамильная династия: четыре поколения флота. Лучший результат вступительных в нашем наборе, легальный, без скидок, Марк проверял дважды, потому что не поверил. Живет в кубрике на двоих, положенном ему по какой-то старой квоте для семей комсостава, вежлив со всеми, форма сидит, как влитая, потому что, шепотом сообщил Марк, подогнана частным портным на узле, что не запрещено, но и не предусмотрено.

Я его до того вечера видел издали и вблизи не интересовался: высокий, ровный, чистый, из тех, кого система производит как эталон, для калибровки остальных. Таких у нас на Целине не водилось, экземпляр был мне в новинку, но коллекционером людей я никогда не был, у меня по этой части Марк.

В тот вечер наши смены в столовой совпали, и Крас со своим столом оказался через проход от нашего. Разговор у них шел о домах, кто откуда, обычный кадетский разговор второго месяца, и я в него не встревал, я ел. Пока Крас, дослушав чей-то рассказ про сельскую луну, не повернул голову к нашему столу. Внимание его, я почувствовал, было направленным, как прожектор, и наведен прожектор был по данным, полученным заранее: он знал, кто я, до того, как спросил.

— А вы ведь с Целины, кадет? — Голос был вежливый, звучный, поставленный. Зал, по своему акустическому обыкновению, начал стихать. — Я читал про вашу планету. Скажите, это правда, что там едят из одного корыта с дронами?

Вот теперь тихо стало по-настоящему. Четыреста глоток, минус наша с Красом пара сотен, ждали. Дэйв рядом со мной перестал жевать и стал медленно наливаться темным, как перегретый теплоотвод. Марк уткнулся в поднос с видом человека, который заранее вычислил жертву и теперь при ней присутствует. Мери не изменилась в лице, только взгляд ее, длинный, переместился на меня, и в нем впервые за два месяца читалось что-то, похожее на любопытство.