И это ведь первый более-менее урожай. Раньше сажали весной, а летом всё сгорало. Нынче сеют в иные времена.

— Мы землю неправильно понимаем, Алексей Ильич, — продолжил Лаптев после паузы и сердито пнул носком сапога щепку, валявшуюся на причале. — Тут не Россия. И не Сибирь. Зимой вода льёт, летом дождя почти не дождёшься. У моря туман такой, что рубаха мокрая, а земля под ней сухая на палец. Чуть дальше от берега солнце всё сжигает. В низине зерно гниёт, на холме сохнет. И ветер. Господи, этот ветер! — Он раздражённо махнул рукой в сторону полей. — Я скоро прикажу каждого крестьянина к земле цепью привязывать, чтобы вместе с урожаем не унесло.

— А местные как живут? — спросил Чириков и, заинтересовавшись, перестал улыбаться. Он прищурился на дальние поля, словно рассчитывал увидеть там ответ.

— А они пшеницу не сеют, вот как живут, — ответил Лаптев и хмыкнул. — И чем дольше я здесь, тем больше думаю, что дураки в этой истории не они, — добавил он уже тише.

Он махнул рукой проходившему мимо человеку. Тот был невысок, широкоплеч, с длинными чёрными волосами, перевязанными кожаным ремешком. На нём была русская рубаха, но штаны и мягкие мокасины оставались местными. Мужчина остановился и вопросительно посмотрел на губернатора, при этом не снял с плеча плетёную сумку с рыбой — Койо отличался практичностью и никогда не делал двух лишних движений, если можно было обойтись одним.

— Койо, подойди, — позвал Лаптев и махнул ему ладонью. Когда тот приблизился, Дмитрий указал на Чирикова. — Это капитан Чириков. Большой морской человек. Иногда даже туда плывёт, куда хотел, — сказал он с таким серьёзным лицом, что шутку можно было заметить только по блеску в глазах.

— Иногда. Обычно посылают, — невозмутимо подтвердил Чириков и слегка поклонился, поправляя ладонью полу камзола.

Койо улыбнулся. Всего за год русской речи он выучил достаточно, чтобы понимать не только приказы и торговлю, но и шутки.

Он происходил из кашайя — народа, чьи земли начинались севернее бухты и уходили вдоль берега, туда, где высокие деревья стояли стеной, а скалы падали прямо в океан. Русские сперва упорно называли всех окрестных людей просто «индейцами», потом «здешними», затем, после нескольких крайне неприятных недоразумений, начали наконец разбираться.

Оказалось, что единого народа вокруг Новомосковска нет: севернее жили кашайя-помо, южнее — прибрежные мивоки, восточнее, за холмами и большой долиной, встречались другие помо, патвины, нисенаны и ещё десятки групп, между которыми существовали старые торговые связи, родство, обиды, священные места и собственные границы, невидимые русскому глазу, но оттого не менее настоящие.

Ещё труднее оказалось понять, что никакого «главного царя индейского» здесь тоже не существовало. Почти каждая большая деревня жила своей общиной, имела старейшин, людей, отвечавших за церемонии, охоту или переговоры.

Один человек мог быть влиятельным настолько, что его слушали несколько соседних поселений, но приказать всем кашайя или всем мивокам он не мог. Для русских чиновников, привыкших искать воеводу, князя, старосту или хотя бы самого крикливого мужика, подобный порядок первое время казался издевательством над государственным устройством. Лаптев даже завёл отдельную тетрадь, куда записывал, кто с кем родственник, кто с кем не разговаривает и кому нельзя по ошибке подарить одинаковые ножи, потому что из этого однажды уже вырос трёхдневный спор.

— Скажи ему про зерно, — попросил Лаптев, повернувшись к Койо и указав большим пальцем на Чирикова. — Почему ваше зерно лучше нашего?

Койо нахмурился, потом терпеливо поправил губернатора, подняв указательный палец:

— Наше не зерно. Жёлудь, — сказал он медленно, будто объяснял очевидную вещь ребёнку.

— Вот! — воскликнул Лаптев и поднял палец уже сам, словно только что получил подтверждение важнейшей государственной мысли. — Я ему второй год объясняю, что мы жёлудями империю кормить не можем.

— Можно, — совершенно серьёзно ответил Койо и чуть пожал плечами, не понимая, в чём вообще проблема.

Чириков рассмеялся и пригладил ус.

— Дмитрий Прокофьевич, похоже, государственное хлебное дело сейчас будет пересмотрено, — сказал капитан и покосился на приятеля с явным удовольствием.

Койо не понял причины веселья и начал объяснять дальше, загибая пальцы. Жёлуди здесь собирали осенью огромными количествами, сушили, хранили в поднятых над землёй плетёных кладовых, потом дробили. Горечь выводили водой, промывая муку, после чего из неё варили густую кашу или пекли подобие лепёшек.

Русские сначала смотрели на эту пищу с презрением, а потом, пережив первую голодную зиму, перестали кривиться и даже построили несколько собственных складов по местному образцу. Лаптев до сих пор утверждал, что желудёвая каша годится только для наказания провинившихся чиновников, но всякий раз, когда её ставили на стол вместе с мёдом, почему-то съедал две миски.

— А ещё рыба, — продолжил Койо и снова стал загибать пальцы. — Лосось. Мидии. Олень. Семена. Корни. Морская трава.

— Морскую траву тоже пробовали, — сказал Лаптев и страдальчески скривился, словно вкус всё ещё оставался во рту. — Я после неё два дня к человеческой пище особенно уважительно относился.

Койо засмеялся, прикрыв рот ладонью, а Чириков с интересом посмотрел на губернатора.

— Значит, всё-таки ел? — спросил он, прищурившись.

— Я губернатор. Мне положено страдать за народ, — с достоинством ответил Лаптев, расправляя плечи.

На самом деле отношения с кашайя были одним из немногих дел, которыми губернатор мог искренне гордиться. Русские не пытались загонять местных в церковь силой, не отбирали деревни и, по прямому петровскому указу, землю занимали только после договора с местными общинами.

Бумага, конечно, для кашайя значила куда меньше слова и обмена дарами, поэтому каждый договор сопровождался тем, что понятно было обеим сторонам: подарками, совместным пиром, передачей железных топоров, ножей, тканей, бус и оружия тем, кому дозволялось его иметь. Лаптев быстро понял, что попытка экономить на подарках обходится потом дороже, поэтому всякий раз лично проверял, чтобы в ящиках не оказалось ржавых ножей или ткани хуже той, которую русские оставляли себе.

В ответ местные разрешали рубить лес на определённых участках, пасти скот, прокладывать дороги и строить небольшие остроги. Некоторые нанимались на работу за железо, ткань и серебро. Другие торговали рыбой, солью, корзинами и дичью. Особым спросом у русских пользовались местные плетёные корзины — настолько плотные, что в некоторых можно было носить воду, а в других даже готовили пищу, бросая внутрь раскалённые камни. Один приказчик уже пытался наладить отправку таких корзин в Россию, уверяя, что петербургские дамы непременно объявят их модными, если только достаточно дорого назначить цену.

— Их бы в Петербург отправлять, — сказал как-то тот приказчик, потирая ладони и уже мысленно подсчитывая барыш. — Дамы покупать станут.

— Чтобы воду носить? — не понял Лаптев и даже перестал подписывать бумагу.

— Зачем воду? Скажем, мода, — ответил приказчик и посмотрел на него так, будто губернатор не понимал самых простых вещей.

После этого Лаптев окончательно убедился, что торговля — занятие, разуму не всегда подчиняющееся.

Койо ушёл дальше, а Чириков ещё несколько секунд смотрел ему вслед. Капитан умел внимательно смотреть на людей, особенно если не понимал их до конца: не таращился, не задавал сразу десяток вопросов, а будто складывал человека по мелочам — как тот держит плечи, куда смотрит, как реагирует на шутку.

— Они вас любят? — спросил Чириков наконец, чуть наклонив голову в сторону уходящего Койо.

— Нет, — сразу ответил Лаптев и неожиданно улыбнулся. — И слава Богу.

Чириков удивлённо повернул голову.

— Любовь от народа к государству — штука опасная, — пояснил губернатор, снова потирая щёку. — Сегодня любят, завтра ненавидят. А вот когда людям с тобой выгоднее, чем без тебя, тогда отношения прочнее. Мы им даём железо, защиту от врагов, лечим кое-кого. Они нам дают еду, проводников, помогают в лесу. И главное — мы стараемся не лезть туда, куда нас не просили, — сказал он и на мгновение замолчал.