Сам Лаптев этот острог любил именно за его нелепую старомодность и несколько раз запрещал разбирать одну из башен на брёвна, хотя плотники уверяли, что дерево пропадает зря.

За острожной стеной стояла небольшая церковь с недавно обитым железом крестом, рядом тянулись казённые дома, контора губернатора, оружейная мастерская, госпиталь и длинный двухэтажный магазин, где держали меха, железо, зерно, порох и товары для обмена.

Ниже, ближе к бухте, раскинулись верфи. Два корпуса новых судов чернели среди деревянных лесов, вокруг визжали пилы, стучали топоры, пахло свежей смолой, красным деревом и морской солью.

Порт гудел, туда-сюда сновали и русские люди, и причудливо одетые или почти раздетые индейцы. Все гомонили, а матросы транспортника уже устремились в таверны, с большим энтузиазмом собираясь оставить немало своих денег в Новомосковске. Который, за неимением иного, стал центром Северного Тихого океана, столь быстро и качественно осваиваемого русскими.

Город жил своей жизнью. Где-то кричала женщина на мальчишку, который пытался тащить с рыбного ряда копчёную тушку, а возле мастерской два плотника яростно спорили, кто вчера оставил долото под дождём.

Новомосковск уже насчитывал несколько тысяч человек, если считать не только русских. И именно поэтому город выглядел так, как не мог выглядеть ни один город старой России. По улице мог пройти бородатый помор в домотканой рубахе, следом за ним — алеут с костяным гарпуном, потом двое кашайя с огромными корзинами за спиной, после чего из-за угла выкатывался приказчик в парике, ругающий грузчиков за то, что те снова перепутали бочки с дёгтем и китовым жиром.

Над всем этим звонил церковный колокол, кричали чайки, лаяли собаки и на трёх языках торговались из-за сушёной рыбы. Лаптев давно научился определять, где именно началась ссора, по громкости: если кричали русские — спорили о цене, если кашайя — чаще о земле или родстве, а если алеуты молчали, но вдруг начинали очень внимательно смотреть на собеседника, тогда Дмитрий предпочитал подходить сам.

Эти тихие, но тихо и прирезать могут, случалось. И не всегда понятно, что же так задело аборигена, что он решился и чужую жизнь забрать, и со своей распрощаться. За любое убийство русского подданного, даже если он с красной кожей и бегает без портков, — смерть.

— Город у тебя, конечно, вырос, — сказал Чириков, оглядываясь, и усмехнулся. Он снял шляпу, провёл ладонью по лбу и тут же надел обратно, не любя стоять с непокрытой головой даже на жаре. — Год назад было место, куда человека отправить — значит, за что-то сильно на него обидеться. А теперь смотри. Скоро кабаки начнут на каждом углу ставить, — продолжил он, покосившись на ряд новых домов у дороги.

— Уже начали, — мрачно ответил Лаптев и указал подбородком в сторону крытого тесом дома возле дороги. — Вон тот вчера закрыл, — добавил губернатор, и уголок его рта чуть дёрнулся.

— Разорился? — спросил Чириков и сразу оживился: чужие хозяйственные бедствия почему-то интересовали его почти так же, как морские карты. Он даже повернулся к указанному дому всем корпусом.

— Нет. Я закрыл. Там хозяин воду в водку лил. Ещё и индейцам без меры наливал. А у нас с этим строго — они быстро становятся пьяницами и уже не оттянуть от бутылки, — сказал Лаптев и посмотрел на капитана так, будто ожидал безусловного понимания. — Найду кого смышлёного на замену, так открою.

Чириков несколько секунд молчал, потом медленно поднял брови.

— За это кабак закрывать? Дмитрий Яковлевич, так ты всю торговлю уничтожишь, — с нарочитой серьёзностью сказал он и покачал головой, словно столкнулся с вопиющим нарушением естественного порядка вещей.

— Он слишком много воды лил, споил многих работников. Город мог превратить в сборище пьяниц и бездельников. Это ещё пусть Богу молится, что на золотые рудники послал чёрным рабом, а не убил на месте, — пояснил Лаптев и развёл руками, будто это объясняло всё на свете.

— Тогда другое дело, — удовлетворённо ответил Чириков и важно кивнул.

— Что с островом Куааиа… чёрт ногу сломит с этими названиями гавайцев, — прямолинейно и неожиданно спросил Дмитрий Лаптев.

Он уже знал в подробностях, порой и разбавленных фантазиями людей, что произошло на том острове, где служил его младший брат, Харитон. Знал и так волновался, что при встрече с братом сам себе дал зарок разбить тому рожу. Учудил Харитоша…

— Да всё там нынче хорошо. Не так, как у тебя, но вполне. Вот и сахарный тростник высадили, и эту им привезли… гевею. На кой нужна, не знаю. Но сказывали, что сам император о том требовал, — Чириков посмотрел на Дмитрия Лаптева, понял, что не о том интересуется губернатор. — Нинуа, та, суженая брата твоего, она поехала в Петербург. Всё с ней было хорошо, видел её ещё в Охотске полтора месяца назад. И с ребёнком всё будет… Как Бог даст.

— А насчёт брата моего не слыхать? — уже не скрывая интереса, спрашивал Лаптев.

— А тут кто как говорит, да больше сказывают, пусть того и не ведают в точности, что государь был настроен повышение дать Харитону. А коли казнить желал бы наш батюшка Пётр Алексеевич, так зачем брата твоего почитай восемь месяцев изматывать поездкой до Петербурга.

— И то верно… Как же далеко мы с тобой добрались, на край, — сказал Лаптев.

Они замолчали, продолжая наблюдать за разгрузкой корабля.

В этот момент от пристани вверх тянули лошадьми тяжёлые телеги. На одной лежали железные полосы, ящики с гвоздями и двумя новыми токарными станками, обратно на корабль грузились мешки ржи, муки и гороха. Но продовольствия было мало. Очень мало.

Лаптев уже мысленно подсчитал, что привезённого зерна хватит Новомосковску недели на три, если не отправлять ничего дальше на север, а отправлять придётся обязательно. Он терпеть не мог такие подсчёты, потому что они неизменно заканчивались одним и тем же: людей становилось больше, а мешков с зерном почему-то не прибавлялось от одного государственного оптимизма.

— Ты мне лучше скажи, почему хлеба так мало? — спросил Чириков. — Аляска просит зерна вдвое больше.

Лаптев развёл руками, но перед ответом всё же машинально посмотрел на судно, будто от взгляда корабль волшебным образом наполнится продовольствием.

— Потому что все просят от меня зерно, горох и остальное. Все… и Охотску тоже подавай, с испанцами велено пока что дружбу вести и ни в чём им не отказывать, пока силы не накопим вдоволь и два фрегата не достроим. Вот, ты привёз часть пушек, уже проще, — говорил губернатор.

Чириков сделал шаг в сторону Лаптева, приблизившись к нему очень близко, и заговорщицки начал говорить:

— От испанцев как раз… Мы заходили в их порт три недели назад. Ты должен знать, что в Тихий океан вошли три английских мощных фрегата. Куда они пойдут, зачем здесь? Этого никто сказать не может.

— Ещё и такой напасти мне не хватает, — сокрушался губернатор.

— Да будет тебе… Что же там с твоими урожаями? Почему ты не можешь прокормить Север? Мне же нужно будет генерал-губернатору Берингу докладывать. Вот смотри, — Чириков стал загибать пальцы. — Камчатка просит. Охотск просит. Аляска просит. Может, пора уже у испанцев закупаться? Все знают про золото, уже не скрыть, слухи разошлись.

— Может, и пора… А урожаи… тут же совсем всё иначе. Не посеять весной, чтобы осенью собрать. Не приноровились. То солнце сожжёт поля, то дожди непрекращающиеся придут.

Там, за частоколами дальних усадеб, за хаотично поставленными вигвамами, начинались поля. На первый взгляд картина казалась вполне благополучной: золотились полосы пшеницы, темнее стояла рожь, зеленели огороды, на дальнем склоне паслось большое стадо коров. Но губернатор видел не красивую картинку, а цифры.

Пшеница на одном поле уродилась неплохо, на двух других ветер прибил её к земле. Рожь вымахала высокой, но колос оказался жидким. Горох пожрала какая-то мелкая местная тварь, которую русские дружно называли сусликом, совершенно не интересуясь, суслик это вообще или не суслик. Капуста росла превосходно, репа тоже, но одной репой людей и корабли не накормишь.