— Что ты так смотришь? — спросила она, снимая серьгу и кладя её на столик. — Может постарела? Недостаточно пригожа для великого государя? Насмотрелся тут на девок в гареме. Обзавидовался?

— Проверяю, не подменили ли мне жену во дворце султана, — ответил я и подошёл ближе. — Это стены Топканы на тебя так влияют? А что до девок… они пред тобой — ничто. Ты — великая жена.

— Так каков приговор? — спросила Мария, чуть повернув голову.

— Подмена, — сказал я, обняв её за талию. — Моя была красивой. Эта ещё красивее. И не набивайся на признания. Это бесчестно.

— Льстец, — тихо ответила она, но по глазам было видно, что лесть принята. — И не убудет от тебя, если признаешься.

Я поцеловал её.

Сначала просто в губы, почти спокойно. Потом уже не очень спокойно.

Её пальцы легли мне на шею. Волосы скользнули по руке. От Марии пахло чем-то лёгким, цветочным, и совсем немного — разогретой кожей. Я почувствовал, как напряжение последних дней, которое всё это время сидело где-то между лопатками и не отпускало ни на минуту, начинает исчезать.

— Камзол, — прошептала она мне в губы и потянула ткань с плеча. — Ты всё ещё в нём.

— Государь обязан страдать, — ответил я и помог ей избавить меня от проклятого предмета одежды.

— Эту обязанность сегодня я с тебя снимаю, — сказала Мария и улыбнулась. — Побудь немного и мужем моим только.

Дальше одежды становилось всё меньше, а разговоров — тоже.

Я не собирался никуда спешить. После недель походов, крови, переговоров и бесконечных совещаний сама возможность просто касаться любимой женщины казалась чем-то почти неприлично прекрасным. Я провёл ладонью по её спине, почувствовал, как она вздрогнула и прижалась сильнее. Поцеловал шею, плечо. Мария запрокинула голову, закрыла глаза и коротко выдохнула.

Её красота никогда не была мягкой. В ней было что-то южное, резкое: чёрные волосы, большие тёмные глаза, гордая линия губ. Даже сейчас, когда она была рядом со мной без придворной осанки и императорского достоинства, в ней оставалось что-то царственное.

— Петя… — тихо сказала она и провела пальцами по моей щеке.

Вот когда она называла меня так, без титула, без имени-отчества, я всегда понимал, что государь сегодня умер.

Хотя бы на некоторое время.

Мы оказались на постели. Полог над нами колыхался от ветра, где-то в саду стрекотало что-то местное, похожее на цикаду. Мария смеялась, когда я запутался рукой в её волосах, потом сама потянула меня к себе. Поцелуи становились горячее, движения — откровеннее. Она не была стеснительной девочкой и прекрасно знала и меня, и себя.

Некоторое время существовали только её дыхание, тепло кожи и ощущение того, что весь огромный дворец остался за дверью.

Позже мы лежали рядом.

В комнате стало темнее. Закатное солнце уже почти ушло за крыши, и по стенам ползли последние золотые полосы света. Мария лежала на боку, положив голову мне на плечо. Чёрные волосы рассыпались по груди и подушке. Я лениво перебирал одну прядь пальцами и впервые за весь день никуда не торопился.

Вот тогда я и понял, что она что-то задумала.

Слишком уж молчала.

— Говори, — сказал я.

Мария не подняла головы.

— Что именно? — невинно спросила она.

— То, ради чего ты уже минуту лежишь тихо, как мышь, — ответил я и посмотрел на неё. — Я тебя слишком хорошо знаю.

— Значит, это плохо? — спросила она и провела кончиком пальца по моей груди.

— Для меня — почти всегда.

Она усмехнулась. Потом стала серьёзнее.

— Я хочу просить тебя об одном деле, — сказала Мария и приподнялась на локте.

Один тяжёлый локон иссиня-чёрных волос упал мне на лицо. Я отвёл его в сторону.

— Уже страшно, — сказал я.

— Не шути, — ответила она тихо.

Голос изменился. Вот теперь действительно дело.

— Хорошо. Слушаю, — сказал я и тоже перестал улыбаться.

Мария несколько секунд подбирала слова.

— Дети султана, — произнесла она наконец.

Я сразу понял. И сразу напрягся. Она почувствовала это.

— Те, что ещё остаются во дворце, — продолжила Мария мягко. — Девочки, которых ты пока не выдал замуж за своих людей. И мальчики.

— Нет, — ответил я слишком быстро. — Не проси. Не порти все. Это дело государево. Недоработаю — моим приемникам достанется много боли.

Она подняла бровь.

— Я ещё не попросила.

— А я уже понял, — сказал я и сел, опершись спиной о подушки.

Маша тоже села. Простыня скользнула по её плечу, и она спокойно подтянула её выше. Даже в таком виде эта женщина умудрялась выглядеть как участница дипломатических переговоров, только очень опасных для противоположной стороны.

— Тогда позволь мне всё же сказать, — попросила она и положила ладонь мне на руку.

— Говори, — жестко сказал я, не скрывая своего неудовольствия.

— Я не влезаю в дела твои. Не влияю, пусть меня многие и обхаживают. Но… пощади их. Только великие поистине милосердны.

Вот так. Два слова: «Пощади их». А за ними — целая будущая гражданская война, или отчаянная война за независимость, символ султанской власти, стяг, который найдется кому подхватить. Я молчал.

Дети бывшего султана были не просто детьми. В нормальном мире, в нормальное время — дети. Здесь — символы. Один мальчик, едва научившийся читать, через десять лет может стать знаменем восстания. Ему даже ничего делать не придётся. Его имя сделает всё само.

— Маша, — сказал я и покачал головой. — Ты понимаешь, о чём просишь?

— Понимаю, — ответила она и не отвела взгляда.

— Нет. Не вполне, — возразил я. — Любой из мальчиков может стать знаменем для подполья. Даже если сам того не захочет. Его найдут, объявят законным султаном, посадят рядом какого-нибудь муфтия, напишут три воззвания — и мы получим войну.

Мария провела ладонью по моей руке.

— Они дети, — тихо сказала она.

— Пока, — ответил я.

— И потому их нужно убить заранее? — спросила она, и в голосе впервые появилась боль.

Я нахмурился.

— Я этого не сказал. И ты права — это не твое дело, — сказал я, подбиравшись и присаживаясь на край кровати.

— Но думаешь.

Вот ведь женщина. И ведь права.

Я отвёл взгляд к окну. За решёткой темнел сад. Там спокойно журчала вода, будто вообще не существовало проблемы, что делать с несколькими детьми побеждённой династии.

— Я не хочу их убивать, — сказал я наконец. — Но оставить здесь тоже не могу.

Мария чуть придвинулась ближе.

— Тогда не оставляй. Только жизнь… я больше не прошу. Хоть рабами, хоть куда за тридевять земель их, но — жизнь, — сказала она и на красивых глубоких, как Марианская впадина, глазах появилась влага.

Я посмотрел на неё. Она молчала. Слишком невинно. Слишком… по-христиански.

— Что ты задумала? — спросил я.

Мария улыбнулась и медленно провела пальцем вдоль моей руки.

— Ничего, государь, — словно отмахнулась она. — Прости, что вмешалась. Но я не могла попытаться.

— Вот это уже откровенная ложь. У тебя есть предложение.

— Я всего лишь подумала, что твоя держава велика, — сказала она и слегка пожала плечом. — Очень велика.

— Продолжай. Об этом ты сказала. Куда?

— Есть места, откуда до Царьграда далеко.

Я смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом понял.

— Нет.

Мария улыбнулась сильнее.

— Ты даже не знаешь, что я хотела сказать.

— Русская Америка, — ответил я. — Куда еще дальше?

Улыбка исчезла. Поймал.

— Именно, — признала она и наклонилась ближе.

Её волосы снова коснулись моего лица.

— Вот оно что, — сказал я и прищурился. — Значит, всё это время ты не только любовью занималась, но и государственную интригу готовила?

— Одно другому разве мешает? — спросила Мария и совершенно невинно посмотрела на меня.

Я рассмеялся. Не удержался.

— Бесстыжая женщина.

— Твоя жена, — напомнила она и поцеловала меня в плечо.

Вот ведь зараза. Использует запрещённое оружие.