— Маша…

— Петя, — ответила она тем самым голосом и положила голову мне на плечо. — Там они никому здесь не станут знаменем. Пусть живут далеко. Очень далеко. Пусть растут среди русских. Дай им образование, дай дома. Девочек потом выдашь замуж. Мальчики смогут служить.

Я задумался. Русская Америка. Вот там действительно далеко.

Настолько далеко, что даже новости доходят месяцами. Чтобы оттуда организовать османское восстание, нужно сначала научиться побеждать Тихий океан.

— Имена им менять, — сказал я.

Мария подняла голову.

— Что? Зачем? — удивилась Маша.

— Если отправлять — то никаких султанских титулов. Никакого двора. Никакой свиты. Они будут жить как частные лица под надзором администрации.

— Согласна, — быстро ответила она.

Слишком быстро.

— Подожди. Я ещё не закончил.

Мария снова устроилась рядом, но в глазах уже появилась надежда.

— Мальчики никогда не вернутся сюда без моего или следующего русского государя прямого разрешения, — продолжил я. — Никогда. Даже если будут плакать, молиться и писать прошения каждый год. Девочки — только после замужества и только если не будет угрозы.

Мария кивнула.

— Согласна.

— Земля им будет дана. Содержание тоже. Но никакой собственной гвардии, никаких турецких слуг десятками.

— Петя…

— Маша.

Она вздохнула.

— Хорошо.

— И один из наших людей будет постоянно следить, с кем они общаются, какие письма получают и что пишут сами.

Мария немного поморщилась.

— Они будут пленниками.

— Нет, — сказал я. — Пленник сидит за решёткой. Они будут жить. Учиться. Охотиться. Жениться. Получат больше свободы, чем имели бы здесь. Но Царьград для них закончится в день отплытия.

Она долго молчала. Потом тихо спросила:

— И ты сохранишь им жизнь?

Я посмотрел на неё.

— Если согласятся на мои условия — да, — соглал я.

Мария сразу прижалась ко мне. Вот тут я понял окончательно, что проиграл.

Хотя, если подумать, решение было вполне разумным. Даже очень. Вместо убитых детей, которые могли стать мучениками, мы получали живых наследников бывшей династии на другом конце света, под полным русским контролем. Но… Наполеон, помнится в иной реальности, с одного острова вернулся. И тут могут что-то такое придумать.

Правда, вслух признавать это не хотелось.

— Знала ведь, что уговоришь, — сказал я и обнял её.

— Надеялась, — ответила Мария и улыбнулась.

— Нет. Знала.

— Может быть.

— И потому начала разговор после…

Она быстро накрыла мне рот ладонью.

— Государю непристойно жаловаться на женские хитрости, — сказала Мария, и глаза её смеялись.

Я убрал её руку.

— Государю непристойно попадаться на них.

— Но попался же.

— Попался, — признал я.

Она удовлетворённо улеглась рядом.

За окном окончательно стемнело. Где-то далеко, в городе, ударил колокол. Потом другой. Царьград засыпал медленно, неохотно, всё ещё оставаясь опасным и чужим.

А я лежал в бывшей спальне султана, рядом с женщиной, которую любил, и только что решил судьбу его детей.

Не убивать. Отправить на другой конец мира. В Русскую Америку. Пожалуй, для 1727 года это и вправду можно было считать милосердием.

Нет! Отослать их туда можно и нужно только потому, что смерть прямо здесь и сейчас — это преступление. Дети… Мне было очень тяжело принимать неизбежное.

Но есть, как жаль, но есть такие моменты великого правления великой державы, когда просто необходимо принимать очень жестокие решения. Пусть отправляются. Все газеты скажут, что я проявил милосердие. А как уж потом сложится судьба… далеко… опасно ведь. Всякое случается.

Тяжело… но кому легко? Кто Шапку Мономаха и не примерял ни разу.

Новомосковск.

Новомосковская губерния. Русская Калифорния.

15 мая 1727 года.

С побережья донёсся протяжный крик. Алеуты вытаскивали на берег байдарки. Лёгкие каркасные лодки, обтянутые кожей морского зверя, выглядели рядом с русскими шлюпками почти игрушечными, но Лаптев уже давно перестал смеяться над ними. На такой лодке алеут мог идти по волне, при которой русский матрос начинал вспоминать всех святых сразу, а гарпун бросал с точностью, способной вызвать зависть у гренадера.

Один из охотников, вылезая на берег, привычно потряс головой, чтобы стряхнуть воду, и тут же принялся ругать мальчишку, который слишком близко подошёл к лодке в сапогах, — к байдаркам здесь относились почти как к живым существам.

Алеутов в Новомосковске жило уже больше двух сотен. Часть привезли с островов, часть сама перебралась южнее вслед за промыслом. Первые годы отношения складывались тяжело: слишком свежа была память о том, как русские промышленники в других местах обращались с островитянами, забирали заложников и заставляли охотиться. Но Пётр после первых донесений о подобных порядках устроил такую показательную расправу над несколькими промысловиками, что слух о ней дошёл даже до Камчатки раньше официального указа. Теперь охота велась за долю: государство забирало свою часть, алеутская артель — свою, хозяин судна — свою. Не рай и не братство народов, но хотя бы правила, понятные всем.

Дмитрий Лаптев, найдя с Алексее Чирикове собеседника, пригласил его на обед.

Лосось, икра этой рыбы, свинина, сыр. На стол ставилось все самое сытное и жирное. Тут, в этих краях было точно не до того, чтобы следить за диетой, выбирать, подобно императору, здоровую еду.

— Вот кого кормить тоже нужно, — напомнил Лаптев и указал на алеутов, которые уже вытаскивали добычу на песок. — И людей на золотых речках. И остроги. И север.

— Ты хотел золота, — сказал Чириков и невинно посмотрел на него.

— Я⁈ — возмутился Дмитрий и ткнул себя пальцем в грудь.

— Россия хотела, — невозмутимо поправился капитан и поднял ладони, будто снимал с Лаптева личную ответственность.

— Россия далеко. А люди, которые едят, у меня здесь, — проворчал губернатор.

Золото… его добыча ведется и денно и ночно. На приисках людей побольше будет, чем в Новомосковске. Там только старателей под пять тысяч, часть из которых на сдельщине, отдает в губернскую казну две трети. Но и того, что намывается и находится самородками уже хватает, чтобы половина старателей вернулась в Петербург и построила там немалые дома, живя на широкую ногу.

Вот только даже случись оказия и транспорт в столицу появится, мало кто уедет. Человеку ведь всегда мало, нужно еще чуть-чуть, потом еще…

— Много добываете? — спросил капитан уже серьёзнее.

Лаптев посмотрел на него и криво улыбнулся.

— Достаточно, чтобы англичане скоро приплыли, — ответил он и скрестил руки на груди.

— Почему англичане? — спросил Чириков, приподняв бровь.

— Потому что голландцы сначала торговаться станут, — сказал Лаптев и усмехнулся. — Да и ты же сам говорил, что англичане на юге были.

Они ещё не знали, насколько удачной оказалась шутка.

Человек, которого англичане называли вождём, никаким вождём в привычном европейском смысле не был. Его звали Таво. Он был старшим человеком небольшой деревни прибрежных мивоков южнее русского поселения, хорошим охотником, удачливым торговцем и человеком, к чьему мнению прислушивались несколько больших семей.

На совете он говорил много и обычно последним, что европейцам казалось признаком власти. На самом деле последнее слово ему давали потому, что Таво умел слушать и редко предлагал откровенную глупость. Сам он любил молчать, пока другие спорят, и только после этого начинал медленно перебирать пальцами ожерелье из раковин — верный признак, что решение уже почти принято.

Англичане этого не понимали.

— Он король? — спросил лейтенант Генри Блейк, наблюдая за сидевшими у огня людьми.

Блейк был молод, белокож даже после долгого плавания и раздражался от всего, что не укладывалось в привычную ему систему чинов и приказов. Он брезгливо стряхнул с рукава невидимую пылинку и кивнул в сторону Таво.