Множество одетых по-богатому и настроенных решительно мужчин согласно закивали головами. Кто-то ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть хрустальные бокалы, кто-то демонстративно положил руку на эфес сабли, а несколько человек перекрестились на католический манер, словно русский патриарх уже стоял у дверей и собирался силой обращать их в православие.

Здесь вообще очень легко было заставить людей поверить в любую угрозу, если перед этим напомнить им о шляхетской вольности, католической вере и московитах. Ну и о том, что нужно быть достойными памяти своих предков, которые, по мнению большинства шляхты, гоняли московитов и в хвост и в гриву.

— Пока Россия занята делами на туречине, у нас есть шанс, — громко произнёс один из шляхтичей, поднимаясь со своего места.

— Какой шанс? О чём ты говоришь? — воскликнул князь Август Александр Чарторыйский, до этого сидевший несколько в стороне и всё сильнее хмурившийся. Он обвёл присутствующих тяжёлым взглядом, словно ещё надеялся найти среди них хотя бы несколько людей, готовых не кричать, а считать. — Русские полки проходят через наши земли, направляясь на войну, и я считаю, что каждая их дивизия, которая прошла через Польшу, могла бы разгромить все те силы, которые мы выставили бы против русских. Вы хотите воевать? Прекрасно. Сначала скажите — чем?

Большинство посмотрело в сторону Чарторыйского с ненавистью. Кто-то так и вовсе схватился за эфес своей сабли, и сидевший рядом товарищ осторожно положил ему ладонь на предплечье, не столько успокаивая, сколько напоминая, что рубить князя прямо в королевском дворце пока ещё рановато.

Чарторыский здесь только лишь для того, чтобы «тайный сейм» имел хоть бы призрачную легитимность. Августа Александра собирались уговорить. Да он и не был против той кандидатуры, которую собирались представить ясновельможному панству сегодня. Только торговался.

Достаточно было лишь напомнить Чарторыским, что случилось со строптивыми Сапегами не так, чтобы давно, и двадцати лет не прошло, как их коллективно разгромили за вольнодумие. Ну и дать должность какую важную. Может не самому Александру, а его родичу.

— Ещё не умер дух шляхетский! Ещё есть в нас сарматская кровь! — послышались выкрики сразу с нескольких сторон.

— Кровь есть, — сухо ответил Август Александр, поглаживая большим пальцем край перстня. — Я спрашивал про полки, пушки, порох и деньги.

Ему не ответили. Вернее, ответили сразу десятком голосов, но ни один из этих ответов не имел отношения к поставленному вопросу. Да, собственно, и сам Чарторыйский прекрасно понимал, что он на этом собрании лишний. Случайно затесался, случайно узнал, пришёл посмотреть, поговорить, понять, что происходит, а тут, оказывается, уже устроили целый сейм. Но если ему дадут… например государственную печать, или казну, то как-то и стираются принципы.

Конечно, собрание лишь некоторых представителей польской шляхты назвать сеймом было просто невозможно, хотя сами они так не считали. Если в зале собралось достаточно ясновельможных панов, если на столах стоит вино, если каждый считает себя вправе решать судьбу государства, то чего ещё не хватает для сейма? Потом можно будет провести кандидатуру хоть и через полноценный сейм, но именно сейчас нужно решиться — начать уход из-под русского нарастающего влияния.

Тайно, через личное общение и переписку, прежде всего профранцузская партия приглашала нужных людей в Варшаву для того, чтобы якобы проститься с королём, долго и мучительно умирающим, а потому предоставившим будущим заговорщикам достаточно времени, чтобы консолидироваться, определить свои позиции во время бурных застолий и теперь иметь возможность назвать себя если не сеймом, то по крайней мере голосом шляхетской Польши.

Французские деньги, обещания и письма делали остальное. Где деньги не помогали, там помогала ненависть к саксонцам, страх перед Россией или старая добрая шляхетская уверенность, что именно конкретный пан понимает интересы Речи Посполитой лучше всех остальных.

Королевский дворец в Варшаве ещё не был проветрен от духа короля Августа II, когда уже стали решать, насколько круто нужно поменять всю политику Речи Посполитой. Говорили о том, что великая страна, ещё не так давно гордившаяся своим лидерством в Европе — правда, европейцам об этом лидерстве забыли сказать, — вдруг превратилась в державу, которая потеряла все шансы стать региональной империей.

Особенно обидно было потому, что рядом возвышалась другая империя. Неожиданный и мощный рост московитов оказался столь стремительным, что поляки просто не успевали его осознать, лишь сильнее сжимая костяшки пальцев на эфесах своих доставшихся от славных дедов сабель.

Ещё недавно Россия воспринималась государством огромным, опасным, но всё-таки находящимся где-то на восточной окраине европейской политики. Теперь русские армии проходили через земли Речи Посполитой, русские купцы богатели, русские товары появлялись на рынках, русские дипломаты вмешивались туда, куда их никто не приглашал, а русские победы следовали одна за другой. Но пока казалось, что всё можно вернуть назад.

— Ясновельможный пан Чарторыйский, — словно бы с ленцой, наслаждаясь той властью, которую уже мысленно заполучил на этом собрании, обратился к нему один из представителей профранцузской партии. — Я бы посоветовал… Да что тут я? Мы все посоветовали бы вам всё же вести себя чуть скромнее. Уважение, коего вы не заслуживаете, конечно, в наших глазах нисколько не уменьшилось. Но вы истинный католик. Как вы можете вообще думать о том, чтобы лечь под Россию?

По залу прошёл смешок. Несколько человек захохотали громче остальных, наслаждаясь оскорблением, а Чарторыйский медленно повернул голову в сторону говорившего. На мгновение показалось, что сейчас всё-таки будет сабля.

— Если бы я собирался под кого-то ложиться, пан, — очень спокойно ответил Август Александр, — то постарался бы выбрать того, кто способен меня защитить. Вы же предлагаете лечь под Францию, находящуюся в тысяче вёрст отсюда, и называете это независимостью.

Смешки стихли. Теперь уже несколько человек усмехнулись в другую сторону, но открыто поддержать Чарторыйского никто не решился.

— Франция — первая держава Европы! — выкрикнул один из шляхтичей, сердито глядя на князя.

— Возможно, — согласился Чарторыйский, даже не повернув к нему головы. — Только между первой державой Европы и нами находятся другие державы. А русский солдат находится здесь.

Он указал пальцем вниз, словно русский полк действительно стоял прямо под полом королевского дворца.

Чарторыйский оглянулся и в очередной раз понял то, что понимал и до этого: говорить здесь почти бесполезно. Пресловутое польское liberum veto, возможность запретить любое решение всего лишь одним депутатом сейма, словно было забыто. Люди, которые годами защищали право одного шляхтича остановить волю сотен, сейчас почему-то не хотели слышать одного человека, говорившего не то, что нравилось большинству.

Это не собрание. Это заговор. Если разбираться в сути — дворцовый переворот, который должен был состояться ещё до того, как появится сам двор, способный ему противостоять. И всё же Август Александр решился сказать то, что был обязан.

— Я и род мой выступаем за кандидатуру единственного сына почившего славного короля Августа II, — произнёс он, выпрямившись и положив ладонь на эфес сабли. — Пусть он станет нашим королём. Законность, преемственность и отсутствие гражданской войны стоят дороже красивых французских обещаний.

Присутствующие поморщились. Кто-то зло выругался, а один из Потоцких даже поднялся со своего места. Но нашлись среди них и те, кто начал успокаивать соседей, чтобы не схватились за сабли и не началась откровенная грязь и кровь. А ведь могло быть.

Точка кипения в польском обществе была пройдена ещё тогда, когда Август II сдавал одну за другой свои возможные политические позиции русскому царю. Когда польская королевская армия отправилась на помощь московитам в их делах с Османской империей, для многих это стало почти личным оскорблением. Польский солдат рядом с русским ещё воспринимался терпимо. Польский солдат, исполняющий замысел, составленный русскими генералами, — уже гораздо хуже. И катастрофично и крайне унизительно, когда польский солдат воюет за русские интересы.