— Дедушка, я очень рад тебя видеть. Ну не тебе с твоим ростом голову задирать. Это ж каким я должен быть громадным? — ответил молодой человек, и улыбка сразу преобразила его серьёзное лицо.

Он было шагнул навстречу, но вдруг остановился, словно наткнулся на невидимую стену, вспомнив, что перед ним не просто дед, а император, которому полагалось оказывать соответствующие почести.

Пришлось самому преодолеть оставшееся расстояние. Я притянул его за плечи и обнял так крепко, что у прежнего Петра Алексеевича, наверное, затрещали бы кости. Нынешнему Петруше подобные объятия были уже нипочём.

Под мундиром преображенского поручика чувствовались крепкие мышцы, плечи заметно раздались, а стоял он так уверенно, словно ноги его намертво вросли в землю. Вот что значит хорошая армейская подготовка!

— Возмужал-то как! — сказал я, ещё раз хлопнув его по спине и отстранившись, чтобы получше рассмотреть. — А ведь совсем недавно был мальчишкой. Что, небось, гоняют тебя в полку без всякой жалости?

— Загоняли совсем, дедушка, — пожаловался он с таким несчастным видом, что я едва не поверил. — Как же можно так обращаться с наследником величайшей империи? Ни отдыха, ни снисхождения. Сержанты и те, кажется, забыли, кто я такой. Приду к власти, я им всем показу.

Я тут же отстранился от поручика Преображенского полка Петра Алексеевича Романова. Слова прозвучали несколько неправильно. А вот интонация… Он улыбался, причём с таким откровенно озорным выражением, что я не удержался от усмешки.

— Шутить изволите, ваше императорское высочество? — спросил я с нарочитым укором. — Смотрите, ведь могу и поверить. Тогда вашему ротному командиру придётся объяснять, почему он из наследника престола сделал жалобщика.

— Прошу простить, ваше императорское величество, — ответил Петруша, мгновенно выпрямившись. — Позволил себе вольность. Больше не повторится. С чего мне жаловаться? Это армейская служба. Она легкой не может быть. Уж тем паче мстить никому не стану. Только за науку и отблагодарю.

— Да нет, внук, вольности ты себе не позволил, — успокоил я его, снова положив ладонь на плечо. — Шутка хорошая. Только запомни: жаловаться на службу наследнику престола нельзя даже в шутку, если рядом найдётся человек, готовый принять её всерьёз.

И всё-таки укорять взросление Петра нужно было. Я хотел, чтобы наследник Российской империи быстрее стал взрослым, и делал для этого всё возможное. Отправил его в тот полк и ту роту, где не щадили ни солдат, ни офицеров, нагружая их знаниями, развивая навыки, тренируя тело и ум. Пожалуй, даже в Полку Почётного Караула не всегда занимались людьми с такой обстоятельностью.

А ведь я прекрасно помнил, что творил в известной мне истории император Пётр II. Пьянки, гулянки, полное пренебрежение государственными делами. Это была не столько вина самого мальчишки, сколько результат того, что неподготовленного ребёнка посадили на трон, окружили льстецами и позволили ему делать всё, что заблагорассудится. Повторения подобного я не допущу. Не для того столько сил я положил на преобразование России.

Встречали нас во дворе бывшего митрополичьего дома, временно превращённого в императорскую резиденцию. Временно, но уже почитай, что год. И у меня были претензии к строителям, почему они не работают с тем подходом, чтобы сдавать здания постепенно, как Зимний дворец в Петербурге. Построили крыло — сдали в эксплуатацию. Потом дальше.

Но все же Киев за последние годы заметно изменился, хотя для меня всё равно оставался городом, в котором древность постоянно напоминала о себе. За стенами резиденции слышался гул множества голосов, скрип колёс, конское ржание и далёкий перезвон колоколов. Сегодня город готовился встречать государя и государыню не только как высоких гостей, но и как людей, возвращавшихся после больших побед. Нас встречать.

И как сообщала Тайная канцелярия, проблем с малороссами нет вовсе никаких. Никто не проявляет сепаратизм, не бузит. Я Девиеру или его людям говорю: «Проверяйте лучше». Но они только плечами поживают, вновь шерстят, ничего не находят.

— Быстро дух города сменился, — пробурчал я.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила Маша. — Раньше как на чужбине. Нынче смотрят, как на своих… я не знаю как еще сказать.

— И без того понятно. Да, как свои, — сказал я задумчиво.

Несколько смущало это «как». Но, действительно, киевляне, да и не только они, но еще в Каменце, Виннице, польских городах, встречали меня, как своего. Вот что победы русского оружия делают!

Мы сидели в карете и ждали. Я так понимал, что людей выстраивали для встречи. Так что пару минут, или чуть больше, чтобы поговорить, у нас было.

— Им теперь не на кого ровняться, а мы и сила, с которой лучше смириться и избавители от турецкого ига. Нельзя же бороться с ветром, штормом, так и с нами. Потому лучше покориться. Ну а если еще и мы не порабощаем, не ущемляем, то и друзья. Так что главное, чтобы в эти края не пришли французы, австрийцы, чтобы не баламутили народ. И люди будут с нами, — говорил я.

Поговорить все же не дали.

— Ваше величество, все чисто, все готово, — сообщил мне Степан.

Да, тот самый, один из первых моих телохранителей, наиболее опытный, да и повоевал он уже и героически. Теперь вот, немного попрактикуется и отправлю во главе с группой инструкторов… А вот куда, это никто не может знать, кроме меня, да еще пары человек.

Ну да ладно. Можно же себе признаться… я отправлю его в Англию. Степан учит сейчас английский, мы с ним почти только на этом языке разговариваем. Носителем он не станет, конечно, но сносно говорить станет. Нужно в Британии ускорить волнения и гражданскую войну. В другой реальности она должна была состоятся чуть позже. Но я слишком подвинул историю.

У ворот уже выстроились представители городского магистрата, духовенство, казацкая старшина и купцы. Пышные одежды, меховые шапки, расшитые кунтуши, золотые цепи на груди, широкие пояса и множество хоругвей создавали удивительно пёструю картину. Возле ворот стояли девицы в праздничных вышитых сорочках, с венками и лентами в волосах. За ними теснились ремесленники, торговцы, жёны состоятельных горожан и простые киевляне, которым хотелось хотя бы одним глазом увидеть императора.

Первым выступил представитель магистрата. Он низко поклонился и произнёс обстоятельную приветственную речь, в которой нашлось место и благодарности за защиту города, и пожеланиям долгих лет царствования, и надеждам на дальнейшее процветание Киева. Следом духовные лица благословили нас крестом и поднесли хлеб на большом серебряном блюде, покрытом расшитым рушником.

Подношений оказалось немало. Киевские купцы преподнесли серебряный оклад для иконы, украшенный тонкой чеканкой, и искусно выполненную шкатулку с изделиями местных золотых дел мастеров. От ремесленных цехов принесли дорогие ткани, сафьяновые сапоги и несколько великолепных поясов, шитых золотом. А городские женщины, совершенно не смущаясь присутствием высокопоставленных чиновников, поднесли Марии корзины с яблоками, грушами, орехами, мёдом в небольших расписных сосудах и вышитые рушники.

Такие вот традиции. Не только хлебом и солью встречают. Важно было то, что люди искренне это делали. И я даже почувствовал некоторые угрызения совести. Ведь инспирировал такое я, для журналистов Киевских ведомостей. Мол, государь принимает всех, даже не знатных, такой себе народный и справедливый государь.

А случилось не наиграно, а более чем искренне.

Одна пожилая женщина, протиснувшаяся вперёд вместе с двумя молоденькими девушками, вдруг опустилась перед Машей на колени и протянула ей небольшой свёрток.

— Прими, матушка-государыня, — сказала она дрожащим голосом. — Сами вышивали. Для тебя и деточек твоих. Чтобы Господь хранил вас.

Мария тут же наклонилась, взяла свёрток и подняла женщину за руки.

— Благодарю тебя, голубушка, — ответила она с такой теплотой, что стоявшие рядом девушки просияли. — И за труд твой благодарю, и за доброе слово. Да хранит Господь и твой дом.