Я смотрел на это и улыбался. Маша умела разговаривать с людьми так, что они мгновенно забывали о её высоком положении. Располагала к себе моментально, создавая образ чистой, искренней, участливой. И не потому, что специально изображала простоту. Просто была такой. Именно это качество нравилось мне в ней едва ли не больше красоты и ума. Что-то очень много мне в ней нравится.

После приветствий мы отправились в Киево-Печерскую лавру. До полудня предстояла торжественная служба, и местное духовенство, памятуя, что я могу и уже делал так, что тасовал местных иерархов, готовилось к ней с таким размахом, словно встречало не земного государя, а целую небесную рать. Впрочем, по количеству колоколов, начавших звонить ещё при нашем приближении, можно было подумать именно так.

Дорога к обители была заполнена людьми. По обеим сторонам стояли киевляне, некоторые держали иконы, другие крестились, женщины поднимали детей, чтобы те могли увидеть проезжавшую карету. В воздухе пахло влажной землёй, дымом печных труб, свежим хлебом и конским потом. Над крышами поднимались золотые купола, а вдали, за городскими строениями, синела широкая полоса Днепра.

Лавра встретила нас настоящим морем колокольного звона. Белые стены храмов, украшенные лепниной, зелёные и золотые кровли, высокие колокольни и теснившиеся вокруг монастырские строения выглядели особенно торжественно под ярким дневным солнцем. Здесь барочная пышность удивительно сочеталась с древней православной строгостью. Даже человек, не слишком склонный к религиозным восторгам, невольно проникался величием места.

У входа нас встретили архимандрит с братией. Монахи стояли двумя рядами, в праздничных облачениях, с крестами, хоругвями и иконами. Когда мы вышли из кареты, хор запел настолько мощно и слаженно, что у меня по спине пробежали мурашки. Густые басы словно поднимались из самого каменного основания храма, над ними переплетались высокие голоса, и всё это под сводами превращалось в единый торжественный звук.

Мария перекрестилась и слегка сжала мою руку. Петруша, хотя уже нелепо было этого бугая называть уменьшительно-ласкательно, стоял рядом, непривычно серьёзный, даже несколько напряжённый. Я заметил, как он внимательно наблюдает за духовенством, за порядком церемонии, за тем, как встречают нас люди. И правильно. Пусть учится понимать, что императорская власть — это не только армия, чиновники и приказы. Это ещё и представления миллионов людей о том, кто должен защищать их, судить и отвечать перед Богом за судьбу страны.

Внутри Успенского собора пахло ладаном, воском и старым деревом. Золото иконостаса мерцало в свете множества свечей, по стенам пробегали тени, а высокие своды словно терялись в полумраке. Служба продолжалась долго, но торжественность её не утомляла. Молитвы перемежались пением, священнослужители выходили с кадилами, густые облака ароматного дыма поднимались к куполу, и каждый раз, когда хор начинал очередное песнопение, казалось, будто сам воздух становится плотнее.

Особенно сильно меня тронуло поминовение погибших русских воинов. После побед, после множества торжественных донесений и поздравлений, после разговоров о новых территориях и государственных выгодах вдруг прозвучали слова о людях, которые уже никогда не вернутся домой. О тех, кто остался лежать под Белградом, у Дуная, на дорогах Балкан. Я невольно опустил голову. Перед глазами возникли не парадные колонны и не победные знамёна, а изуродованные тела, лица раненых, дым над полем сражения.

Маша стояла рядом, тихо молилась. Я заметил, как по её щеке скатилась слеза. Не стал ничего говорить, только осторожно коснулся её руки. Она ответила лёгким пожатием пальцев.

Когда служба завершилась, духовенство преподнесло нам освящённые иконы. Мне — образ Спасителя в драгоценном окладе, Марии — Богородицы, а Петруше — небольшую икону его небесного покровителя. Архимандрит произнёс благословение, пожелав государю мудрости, наследнику — крепости духа, а империи — мира и благоденствия. Последнее пожелание я воспринял с некоторой иронией. Мира нам пока не предвиделось, а вот благоденствие я собирался обеспечивать всеми доступными способами.

После службы мы задержались у монастырских стен. Я хотел ещё раз посмотреть на Днепр, на город, на всё то, что за последние годы изменилось настолько, что порой сам переставал узнавать собственное творение.

Карета медленно двигалась по улицам, где толпы постепенно редели, уступая место обычной городской жизни. Мимо проходили возы с бочками, телеги с досками, крестьяне везли овощи, торговки выкрикивали названия товаров. У одной лавки спорили два купца, возле кузницы молотобойцы били по раскалённому железу, а неподалёку мальчишки гоняли друг друга между заборами, совершенно не обращая внимания на проезжавший императорский экипаж.

— Посмотри, Пётр, — сказала Мария, указывая на широкую улицу, вдоль которой уже появились новые каменные дома. — Ведь ещё совсем недавно здесь была грязная дорога и какие-то жалкие постройки. А теперь совсем другой город.

— Это ещё только начало, Машенька, — ответил я. — Вот закончим основные работы, тогда и посмотрим, каким станет Киев. Хочу, чтобы он не уступал лучшим европейским городам. Не во всём, конечно, но в удобстве, чистоте и красоте уж точно.

— А денег на всё хватит? — с невинным видом спросила она.

Я посмотрел на жену.

— Вот умеешь ты, Мария Дмитриевна, испортить человеку удовольствие. Только начну мечтать о прекрасном, как ты сразу о казне напоминаешь.

Она рассмеялась.

— Кто-то ведь должен. А то ты уже половину Европы перестроить собрался.

— Пока только ту половину, до которой руки дотянутся.

Петруша, сидевший напротив, усмехнулся, но ничего не сказал. Я заметил, что он внимательно прислушивается к разговору. Пусть слушает. Ему ещё придётся узнать, что величие империи состоит не только в победах, но и в способности платить за дороги, школы, больницы и дворцы.

Вскоре впереди показалась огромная строительная площадка. Я велел кучеру остановиться. Здесь, на возвышенном месте, неподалёку от старой резиденции, возводили новый императорский дворец. Строительство шло уже не первый год, и теперь здание наконец начало приобретать тот вид, который я когда-то представлял себе, рассматривая чертежи.

Площадка гудела, словно гигантский муравейник. Сотни рабочих таскали камень, поднимали балки, мешали известковый раствор, обтёсывали блоки. Над недостроенными стенами возвышались деревянные леса, скрипели вороты, лязгали цепи. По временным настилам сновали люди с корзинами и носилками, а возле длинных сараев каменотёсы выбивали на плитах сложные орнаменты. В воздухе стоял густой запах извести, сырого дерева и пыли.

Сам дворец задумывался необычным. Я не хотел ни слепой копии Версаля, ни очередного европейского барочного сооружения, которое можно было бы без изменений поставить где-нибудь в Вене или Дрездене. Мне требовалось здание, которое с первого взгляда говорило бы: перед вами дворец русского императора, наследника и древней Руси, и нового ромейского величия.

Основу составлял вытянутый трёхэтажный корпус с двумя выступающими боковыми крыльями, образующими широкий парадный двор. Фасады уже покрывали светлой штукатуркой, которую позднее собирались окрасить в мягкий охристо-белый цвет. Высокие окна обрамляли резные наличники, между ними поднимались полуколонны и пилястры, а над центральным входом устраивали огромный балкон, поддерживаемый массивными каменными кронштейнами.

Но главным украшением должен был стать центральный объём, возвышавшийся над остальными корпусами. Его венчал широкий восьмигранный барабан с куполом, напоминавшим одновременно византийские храмы и древнерусские княжеские палаты. Купол собирались покрыть тёмно-зелёной медью с золочёными рёбрами, а на самой вершине установить двуглавого орла. По углам центрального корпуса предусматривались четыре небольшие башни с фигурными кровлями, отсылавшими к архитектуре московских теремов.

Нижний этаж выглядел более строгим: тяжёлые арки, мощные рустованные стены, широкие лестницы. Зато выше начиналось настоящее барочное великолепие. Лепные гирлянды, картуши, изображения лавровых венков, воинских трофеев и императорских орлов. При этом среди европейских завитков появлялись древнерусские орнаменты, изображения виноградных лоз, крестов и стилизованных византийских птиц. Я настоял, чтобы мастера не превращали всё это в безвкусную мешанину, а подчинили единому замыслу. Получалось, как мне казалось, весьма достойно.