— Мне понравится, — пробурчал чуть слышно Степан.

— Ну тебе точно, — усмехнулся я.

Он зло посмотрел в сторону крикунов, потом подошёл к стрелкам, которые уже держали под прицелом польскую речную «флотилию». Я заметил, как один из наших офицеров внимательно осматривает берег через зрительную трубу, а рядом писарь, устроившись возле борта, торопливо заносит что-то в бумаги. Всё правильно. Мне нужны не просто оскорбления, услышанные десятком свидетелей, а обстоятельно составленные свидетельства.

Выстрелов пока не прозвучало, а орали с берега так, будто не вооружённый русский караван проходил мимо, а ярмарочный обоз, которому можно безнаказанно вслед плевать.

И вот мы уже проплывали мимо Лоева. Маленький заштатный городок, крепостица, каких в этих краях немало. Невысокие дома, деревянные пристани, несколько лодок возле берега и церковь, купол которой виднелся над крышами. На противоположном берегу уже лежали наши земли Черниговщины, а здесь всё ещё находилась польская земля. Разделяла их река, которую люди испокон веков использовали для торговли, путешествий и сообщения между городами. Теперь же получалось, что даже спокойное плавание превращалось в политическое противостояние.

А после другие городки, деревушки, выкрики. Шли без остановки, просто для безопасности. В особо широких местах просто бросали якоря и так отдыхали. Хотя команд гребцов было две и отдыха нужно было немного.

В целом путешествие, конечно, оказалось эмоционально напряжённым. Когда оскорбляли меня — ещё полдела. Я за последние годы столько о себе наслушался, что мог бы составить целый сборник непечатных выражений на разных европейских языках. Но когда с берега то и дело из каких-то кустов начали выглядывать люди, выкрикивать гадости в адрес моей жены и тут же прятаться, я всё же дал разрешение ответить холостыми выстрелами.

Грохот получился внушительный. Над водой прокатилось тяжёлое эхо, с ближайшего берега взлетела стая птиц, а крикуны мгновенно исчезли. Степан наблюдал за этим с таким удовлетворением, словно лично выиграл небольшое сражение.

— Вот теперь пусть подумают, — заметил он, не скрывая удовольствия. — А то совсем страх потеряли.

— Страх они ещё найдут, — ответил я. — Только желательно, чтобы вместе с ним нашли и разум, чтобы жить.

Это была провокация со стороны поляков. Явно всё подготовлено, пусть и не слишком масштабно. Не верилось, что вооружённые люди, лодки у берега и оскорбления появились совершенно случайно именно в тот день, когда здесь проходил русский император. Если они имели целью разозлить меня, то своего добились. Правда, последствия подобного успеха могли оказаться совсем не теми, на которые рассчитывали местные паны.

Лишь миновав Могилёв и пройдя дальше по Днепру, уже по русским землям, мы почувствовали, как напряжение постепенно спадает. Степан перестал ежеминутно всматриваться в берега, офицеры охраны позволили себе немного расслабиться, а матросы вновь занялись привычными делами без постоянных оглядок на каждую подозрительную лодку.

Но осадочек остался такой, что я уже не хотел душить в себе эмоции и пытаться во всём поступать исключительно рационально. Нет, решение, которое созрело у меня за время этого плавания, было вполне обдуманным. Просто теперь я не собирался искать полякам оправданий.

И решение это было для Речи Посполитой судьбоносным.

Интерлюдия.

Прага

4 июня 1727 года.

— В добрый путь, — сказал Василий Иванович Суворов, крепко пожимая руку Корнею Чеботарю. — Сильно сожалею, что не буду рядом с вами.

Корней Чеботарь только пожал плечами. Хотел было сказать, что городские бои — это всё же не для Суворова. Но зачем же обижать уважаемого и, что было важно лично для Чеботаря, заслуженного в его глазах.

Василий Иванович являлся весьма неплохим чиновником от военного ведомства, человеком исполнительным, толковым, умеющим разобраться в снабжении и наведении порядка. Но главное, что он стал символом перевооружения русской армии.

Но не тем, кто станет, казалось бы, совершенно безрассудно входить с тремя тысячами солдат в большой город, который уже почти захвачен неприятелем. Впрочем, вслух Корней ничего подобного произносить не стал. Суворов заслуживал уважения, а его помощь при подготовке операции оказалась весьма существенной.

Евгений Савойский не успел прийти на помощь Праге, и Фридрих Вильгельм, прусский король, уже праздновал победу, наблюдая за тем, как над одним за другим городскими зданиями начинают подниматься знамёна Бранденбургской династии. Впрочем, торжество его оказалось преждевременным. В городе ещё стреляли, а кое-где сражались настолько ожесточённо, что прусские офицеры вынуждены были вводить в бой свежие подразделения, хотя рассчитывали уже заниматься наведением порядка.

Нельзя сказать, что австрийцы сдали город без боя. Впервые пруссаки понесли такие потери, о которых генералы даже сейчас опасались докладывать своему королю. Они прекрасно знали, что Фридрих Вильгельм способен оплакивать даже одного убитого солдата, особенно если тот был хорошо обучен и на его содержание казна уже потратила немалые деньги. А тут речь шла о сотнях, причём далеко не самых плохих прусских пехотинцев. И всё ради города, который ещё предстояло окончательно усмирить.

В Праге продолжали звучать выстрелы. Теперь сопротивлялись пруссакам преимущественно сами горожане. Отступавшие из города австрийцы, по наущению Суворова, оставили часть оружия жителям, вооружая всех, кто был способен держать ружьё.

Где-то собирались небольшие отряды из ремесленников и подмастерьев, где-то за баррикадами стояли торговцы, вчера ещё заботившиеся исключительно о своих лавках. Теперь они защищали дома, семьи и улицы, на которых выросли. А пруссаки, рассчитывавшие встретить лишь разрозненные остатки австрийских войск, получали выстрелы едва ли не из каждого второго окна.

На русских уповали, ждали от них самопожертвования. Большой отряд Чеботаря в три тысячи человек австрийцы провожали с восхищением, понимая, каким мужеством нужно обладать, чтобы входить в захваченный неприятелем город столь небольшими силами.

Ждали с надеждой, потому как многие австрийские офицеры и солдаты знали, что русское оружие нынче гремит по всей Европе. Эти самые русские пух и прах разбили Османскую империю, взяли Константинополь и теперь могли сотворить ещё одно настоящее чудо.

Но одновременно взгляды были и ненавистными.

Конечно же, австрийцы не то чтобы горели желанием, чтобы у русских всё получилось и они отбили Прагу. Во всяком случае, не все. Для одних появление союзников означало спасение, для других — унизительное напоминание, что императорские войска сами не сумели удержать город. А некоторые и вовсе рассчитывали, что русские нанесут пруссакам страшные потери, пусть даже погибнут сами, после чего уже можно будет говорить о возвращении Праги силами австрийской армии.

Австрийские полки спешно перекомплектовывались прямо здесь, на Венском тракте, на дороге, которая вела к столице империи. Из разбитых рот собирали новые батальоны, подтягивали артиллерию, распределяли боеприпасы. На подходах устраивали засеки, возводили баррикады и рыли земляные укрепления. Солдаты работали почти без отдыха, понимая, что в случае окончательного падения Праги следующей целью неприятеля вполне может стать Вена.

Главная же надежда была на то, что русские сумеют связать неприятеля боем и уничтожить как можно больше пруссаков. Тогда можно будет подумать и о контрударе.

Австрийцы уже знали, что под Веной почти сформирована относительно большая армия, способная переломить ход войны. Да, там опять были русские, но командовать всеми силами предстояло Евгению Савойскому. А на него возлагали особые надежды офицеры, считавшие старого полководца едва ли не единственным человеком, способным разбить казавшуюся безупречной военную машину пруссаков. Правда, пока принц Евгений собирал силы, Прага могла окончательно пасть.