— Не нужно крови, — испуганно сказал Койо, который тоже был на этом эмоциональном совещании. — Это не мивоки, это другие. Сапог… много сапог… и мивоки, но меньше. Вот, на тебя похожи.

Чириков и Лаптев переглянулись.

— Морские? Уже здесь и… — Лаптев задумался. — Что им надо? Золото?

— Думаю, что всё… Разрушить, сжечь, напасть неожиданно и уничтожить колонию.

— Потом месть со стороны России, обязательно туземцам, начнётся война, где нам придётся несладко, — поддерживал и развивал мысль губернатор. — И почему они всё меряют по себе? Вот как убого ведут себя со здешними обывателями, за людей их не принимают, всё интригуют…

Объявление чрезвычайного положения имело последствия. К вечеру по улицам уже ходили слухи, что испанцы ведут армию с юга, что мивоки вырезали русский острог, что англичане высадили тысячу человек, что золото кончилось, что золото, наоборот, нашли размером с церковный колокол и теперь за ним пришли все европейские державы сразу.

Ночью пропала рыбацкая лодка. Вот это уже было хуже. Её должны были увидеть возле северного мыса ещё до темноты, но не увидели. Утром на берег вынесло весло, никакой крови на нём не было и вообще никаких следов. Лодка исчезла, как и четыре человека, а вместе с ними пропало ощущение, что всё происходящее пока можно объяснить обычной стычкой местных.

Через несколько часов к городу пришли две женщины из кашайя. Не мужчины, не послы — женщины, с детьми, без корзин и без обычных товаров. Койо после разговора с ними изменился в лице. Он редко показывал эмоции открыто, но сейчас губы у него сжались в тонкую линию.

— Что? — спросил Лаптев, заметив это, и шагнул ближе.

— Они уходят из деревни, — ответил Койо, потирая ладонью предплечье.

— Почему? — спросил губернатор.

— Ночью видели людей, — сказал Койо и кивнул в сторону юга.

— Каких? — Дмитрий прищурился.

Койо задумался, подбирая слова.

— Белые. Не русские, — ответил он наконец.

Во дворе стало тихо. Даже писарь, который до этого скрипел пером над каким-то списком, перестал писать и поднял голову.

— Где? — спросил Дмитрий и опёрся ладонями о стол.

— У реки. Шесть. Может, восемь. Один говорил с Таво, — сказал Койо.

Женщины говорили дальше. У Таво появились ружья. Много. Совсем новые. Ночью из его деревни ушли мужчины. Некоторые старики ругались, несколько семей отказались участвовать и ушли к родственникам севернее. Лаптев слушал, медленно барабаня пальцами по столу, и чувствовал, как тревога превращается уже не в предчувствие, а в систему. Слишком много отдельных нитей. Каждая по отдельности ничего не значила, вместе они складывались в петлю.

После полудня исчез дымовой пост на южном мысу. Не люди — сигнал. Там постоянно держали небольшую смену, которая могла поднять дым днём и огонь ночью, если увидит незнакомые паруса. В условленное время пост не подал обычный знак. Послали верховых, и те вернулись уже в сумерках. Из четырёх наблюдателей двое были мертвы, один тяжело ранен, четвёртого не нашли. Сторожевая хижина сгорела, а на земле возле скалы лежала небольшая латунная деталь от пистоля.

Чириков повертел её в пальцах и помрачнел.

— Что там? — Шум и гам раздавался у ворот городской цитадели.

Лаптев посмотрел в окно. Между прочим, оно было остеклено. На месте нашли и хороший песок, и соду исправно привозили, и скоро начнут на месте производить.

— Казаки пожаловали, — усмехнулся Чириков. — Вот жаль, что нет у меня художника. Такое нужно рисовать.

Разношёрстная толпа казаков. Если бы они появились в таком составе и в таком виде в Москве или ещё где, но в европейской части России, то подумали бы — скоморохи идут. Почти половину численного состава Американского казачьего войска составляли индейцы.

Это были обученные воины, которые и маты знали, и брагу пили, правда, в этом ремесле сильно уступали другим, например казакам татарского происхождения. И такие были тоже. Пока до Америки добирались, то многие могли и веру сменить, и стать верноподданными русского царя.

Полторы тысячи человек всего в войске. Пока пришло более трёх сотен.

Ночью около складов поймали человека. Живого. Он почти успел поджечь смоляные бочки. Схватили его двое алеутов, которые лежали у пристани под перевёрнутой лодкой и собирались вовсе не сторожить, а пить где-нибудь незаметно от русских начальников. В итоге пьянка спасла склад, и Лаптев после недолгого размышления решил на этот раз не спрашивать, откуда у них была бутылка.

Человек оказался местным, из южных мивоков. Молодой, перепуганный, при нём нашли английский нож и серебряную монету. Лаптев долго смотрел на него, потом поставил перед пленником кружку воды. Тот сначала не прикоснулся, а потом выпил почти залпом.

— Кто дал? — спросил Лаптев и придвинулся ближе.

— Дозволь! — то ли попросил, то ли потребовал казачий атаман Фома Кузин.

— Опосля. Ты же, медведь, прибьёшь его, — не позволил губернатор.

Но порыв атамана возымел действие. Индеец испугался. Вот только всё равно не говорил. Трясся.

— Скажи ему, что его не убьют, если станет говорить. Вот он убивать будет, — сказал Лаптев, указывая на атамана.

Койо перевёл. Наступила долгая пауза. Молодой мужчина поднял глаза, несколько раз посмотрел то на Лаптева, то на Койо, казака боялся, старался не смотреть на большого бородатого, да ещё и со шрамом на лице, мужика. Заговорил. Не сразу, по кускам. На побережье есть белые люди. Много. Они обещали оружие. Таво говорил, что русские скоро уйдут, что море будет принадлежать другим белым, что надо ударить тогда, когда начнётся стрельба с воды.

Лаптев почувствовал, как внутри что-то холодеет.

— Когда? — спросил он и невольно подался вперёд.

Койо повторил вопрос на местном языке.

Ответ был коротким.

— Завтра, — сказал Койо и посмотрел на губернатора

Петербург.

Июнь 1727 года.

Что такое счастье для руководителя страны? Ну, пусть это звучит странно применительно к нынешнему времени, для правителя страны? Ответов на самом деле может быть много, столько, сколько существует направлений деятельности у активного правителя, или насколько разнообразны развлечения у правителя, который бездействует. На меня же словно бальзамом на сердце действовало то, что я приезжаю в город, в свою столицу, а тут уже достроены здания, которые не были закончены в тот момент, когда я отсюда уезжал. Даже ещё одно крыло Зимнего дворца было достроено. Столица встречала меня бурной деятельностью, суетой, движением людей и повозок, всем тем, что должно быть присуще главному городу поистине великой державы.

Причём радовали меня не столько новые фасады и украшения, сколько сам факт, что без моего непосредственного присутствия люди продолжают работать, строить, принимать решения и доводить начатое до конца. Ведь это, пожалуй, один из важнейших показателей того, насколько правильно устроено управление государством. Если стоит государю уехать, и всё замирает в ожидании его возвращения, значит, плохо такой государь управляет.

А если возвращается и видеть, что сделано даже больше, чем было приказано, то вот оно, настоящее удовольствие. Хотя, конечно, тут главное не обольщаться, не расслабляться и не парить в облаках, поскольку за красивыми фасадами вполне могут скрываться такие безобразия, о которых лучше узнать раньше, чем они превратятся в государственную катастрофу.

Так что я всегда старался смотреть не на фасад, за угол, как там… Это, конечно, образно.

Вот и сейчас я пытался посмотреть за фасад, как там оно. Лучше всех об этом по должности обязан был человек, который сидел в карете напротив меня.

— Рассказывай, Антон Мануилович, что у тебя, — сказал я главе Тайной канцелярии Девиеру, когда тот встретил меня на подъезде к столице.

Византийская императрица, то есть моя жена, уже отправилась в Петербург в ускоренном темпе, чтобы подготовить, а скорее всё-таки озадачить всех людей, которые должны заниматься приготовлениями к моему приезду.