Он презирал Морица Саксонского за то, что тот в глазах маршала оказался предателем, но одновременно восхищался дерзостью бывшего полковника. Ведь этот зять русского государя не спасовал, не увёл своё войско, прекрасно понимая, что численное превосходство французов почти двукратное. И это если считать вместе с русскими австрийские части, а также голштинский корпус, который Виллар вообще не воспринимал как серьёзную военную силу.

Ну разве может маленькое государство, да ещё и полностью подчинённое русским, хоть в какой-то степени развивать воинское искусство и готовить хороших солдат? Сам Виллар, в своё время одержавший блестящую победу при Денене и спасший Францию от поражения, имел полное право считать себя одним из лучших полководцев Европы. А вот его бывший подчинённый, пусть и обласканный русским царём, в глазах старого маршала оставался всего лишь способным полковником, которому невероятно повезло с женитьбой.

Борис Августович Саксонский, как звали этого бывшего французского полковника, а нынче фельдмаршала Российской империи, признаться, тоже некоторое время переживал, как может состояться его встреча с человеком, которому он некогда безропотно подчинялся. Однако, увидев своего оппонента, понял, что действительно перерос должность полковника. И то, что он верноподданный русского царя, что любит свою ненаглядную, хотя весьма шебутную и переменчивую Лизет, что поистине полюбил новую родину, которая дала ему столько возможностей и эмоций, сколько Франция не смогла бы дать и за целую жизнь, — всё это теперь имело куда большее значение, чем прежняя служба.

Так чего же ему бояться встречи и лебезить перед пусть даже прославленным маршалом, но всего лишь противником, равным ему по военному положению? А может, даже и не ровней нынешнему статусу Морица Саксонского, зятя величайшего правителя мира.

— Вы действительно не собираетесь никуда уходить? — спросил французский маршал русского фельдмаршала, пристально наблюдая за его лицом.

Молодой Борис Августович, относительно, конечно, своего оппонента, усмехнулся в ответ на недоумённый вопрос. Впрочем, звание фельдмаршала в таком возрасте действительно можно было получить разве что благодаря принадлежности к правящей династии. Но Саксонский прекрасно знал, что его возвышение обеспечено не одной только женитьбой. Русский государь не из тех людей, которые станут доверять армию исключительно за красивые глаза дочери.

— Вы хотите меня оскорбить? — тут же подобрался француз.

— Ни в коем разе. Я не опущусь до такого бесчестья и уважаю своего противника. Но требую того же и от вас. Уважайте меня и не задавайте вопросов, которые могут вызвать мой гнев, — решительно и жёстко ответил русский военачальник.

Виллар едва заметно дёрнул щекой. Подобного тона от бывшего подчинённого он явно не ожидал, особенно здесь, в белоснежном походном шатре, поставленном посередине между двумя армиями. За полотняными стенками слышалось фырканье лошадей, звякали удила, негромко переговаривались офицеры сопровождения. Всё было обставлено по правилам военной дипломатии, но оба прекрасно понимали, что любая неосторожная фраза способна окончательно перечеркнуть возможность мирного исхода.

— Хорошо, я не буду больше вас спрашивать. Но позвольте мне лишь привести цифры, которые должны были бы вас смутить как человека разумного, — произнёс маршал, стараясь сохранить прежнюю снисходительность.

Более свободно, даже, наверное, вальяжно рассевшись в кресле, Саксонский развёл руками, показывая, что французский полководец может начинать попытку убедить Бориса Августовича уйти и не давать бой.

— У вас только тридцать пять тысяч русских штыков. Ваша артиллерия численно уступает нашей, хотя не принимайте меня за человека, не следящего за военными новшествами. Например, я знаю о воздушных бомбах и о том, как вы их применяете. И вы могли уже заметить даже в зрительную трубу, что мы несколько приготовились к подобному развитию сражения и в значительной степени окопались.

Саксонский сделал вид, что смутился и даже удивился подобному стечению обстоятельств, словно главный секрет русского превосходства оказался раскрыт французами. Хотя ещё по дороге к шатру он заметил свежие земляные работы, батареи, прикрытые насыпями, и необычно большие промежутки между некоторыми французскими подразделениями. Виллар действительно готовился противодействовать русским новинкам, вот только не знал обо всех.

— Вижу, что вы удивлены, хотя мне кажется, что это больше наиграно, — сказал француз, позволив себе усмешку. — Мы тоже владеем этим оружием. У нас имеется целый полк, вооружённый новыми ружьями, которыми вы так удачно громили турецкие войска. Так в чём же ваше преимущество? На что вы можете надеяться? Неужели на этих дикарей, которые воюют по обычаям трёхсотлетней давности? Кто они — калмыки и башкиры? Казаки, которые мало чем отличаются от тех же дикарей? Вы же человек просвещённый, вы учились, вы были полковником французской армии. Ваш полк я всегда приводил в пример другим по организации, дисциплине и порядку.

— Месье, вы забыли упомянуть ещё о корпусе голштинцев. А это как-никак две полноценные дивизии и одна полудивизия. Верно ли я понимаю, что и те остатки австрийского войска, которые отступали и сейчас состоят в моей армии, вы считаете ни на что не годными, кроме бегства от вас? — спросил Саксонский, чуть наклонив голову.

— Будет вам, месье, вводить меня в заблуждение. Тот, кто уже бежал после славного сражения, которое я дал давеча, а я говорю про австрийцев, уже не способен воевать. Что же до голштинцев… Ну какая у них армия? — Виллар пренебрежительно махнул рукой, словно разговор шёл не о нескольких дивизиях, а о деревенском ополчении.

Саксонский подумал о том, что как был маршал самодовольным французским петухом, так им и остался. Как считал, что французская армия непобедима, так и пребывает в этой иллюзии. Причём особенно неприятным было даже не высокомерие Виллара, а то, что он действительно оставался талантливым военачальником. Старик не просто бахвалился. Он умел воевать, умел замечать слабости противника и использовать их. А потому недооценивать его было бы непростительной глупостью.

Однако зять русского императора полагал, что подобное самомнение даже во многом на руку в будущем сражении, которое он просто обязан дать. Крепости Австрийских Нидерландов ещё держались, французы оставляли в них лишь гарнизоны, устремляясь вперёд, словно желая прикрыть английский Ганновер и Пруссию от нависающих над ними немногочисленных русских войск. Виллар стремился разбить неприятеля прежде, чем тот успеет укрепиться и получить подкрепления. Но именно эта поспешность могла стать причиной его поражения.

Да, приходили сведения, что датчане стоят недалеко и пока ещё являются союзниками Российской империи. Однако французский маршал прекрасно осознавал, чего стоит нынешняя Дания и что она не станет полноценно вмешиваться в войну до тех пор, пока не выяснится, кто же в ней выигрывает. А значит, найдётся множество отговорок и объяснений, почему датские части так медленно идут к месту сражения и почему не стремятся вступить в бой плечом к плечу с русскими.

Саксонский же думал о том, что англичане, конечно, медлят. Но достаточно русскому оружию одержать первую большую победу здесь, непосредственно в Европе, чтобы датский король Кристиан уже не сомневался и полноценно примкнул к России. Если, конечно, на это будет воля русского императора. И тогда изменится не только положение армий, но и вся дипломатическая расстановка сил.

«Таких друзей за моржовые уды да в музей», — вспомнилось любимое выражение государя, тестя.

Саксонский не сдержался и откровенно рассмеялся.

— Это уже наглость с вашей стороны! Что вызвало ваш смех? Оправданием может быть только то, что он нервический, — взбеленился французский военачальник, даже приподнявшись в кресле.

— Скажите, зачем мы здесь собрались? Вы меня не убедили. Может, уже начнём? — с недостаточной дипломатичностью и даже вежливостью сказал Саксонский. — К чему эти пустые слова, словно вы действительно боитесь нас? Раз боитесь, так уходите. Пока не произошло непоправимого и хотя бы одна французская пуля не убила русского солдата, всё ещё можно переиграть. Мой государь не твердолобый, он гибкий политик и сможет понять переход Франции на другую, сильную и правильную сторону.