Русские снайперы начала восемнадцатого века сами определяли, когда смогут уверенно брать неприятеля на прицел. Им предстояло первым же огнём выбить командиров, расстроить управление и подготовить французов к тому, что последует дальше. Саксонский не торопил. Он только сильнее сжал бинокль, когда над французскими рядами блеснула поднятая офицерская шпага.

Наконец донеслись приглушённые дальние выстрелы. И… ничего. Вернее, несколько фигур во французских офицерских мундирах упали: один человек опрокинулся навзничь, другой повис на руках подскочившего солдата, третий исчез между сомкнувшимися рядами. Но над кустами, откуда стреляли, не поднялось привычного дымного облака.

— Этого не может быть… — негромко проговорил Саксонский и медленно покачал головой.

Он точно знал, где залёг взвод зорников, прибывший с новыми винтовками и совершенно новыми патронами. Ему докладывали: петербургские химики получили уникальную вещь — бездымный порох. На бумаге всё выглядело убедительно, но поверить до конца оказалось трудно. Слишком уж близко к волшебству находилось подобное изобретение, а показательные стрельбы командующий сам отменил, узнав, сколько имеется боеприпасов.

Двести патронов. Всего двести на тридцать двух стрелков, и каждый предназначался для неприятеля. Изготовить больше пока не удалось, да и массового производства в ближайшее время не предвиделось: в России остро не хватало азотной кислоты, получение которой только начинали налаживать. Но даже это ничтожное количество сейчас давало преимущество, цену которому ещё предстояло осознать.

Тридцать два стрелка с оптическими прицелами продолжали огонь удивительно быстро. Их винтовки заряжались с помощью обойм, и после короткой возни у затвора зорник снова припадал к прикладу, выбирая следующую цель. Они лежали в кустах, почти сливаясь с землёй. В грохоте барабанов, рёве труб и многоголосом крике определить, откуда доносились хлёсткие, похожие на удары плетью выстрелы, французам было крайне трудно.

Да и вскоре стало не до этого. Перед наступавшей линией почти одновременно вспухли полосы белого дыма: открыли огонь два полка штуцерников с привычными русскими винтовками и конусными пулями. Дым пополз над травой, затянул кустарник, повис между редкими деревьями. Во французских рядах словно невидимая коса прошлась по людям: образовались провалы, качнулись знамёна, барабанный бой захлебнулся и снова возник, уже неровный, торопливый.

Французы будто получили слаженный залп от стоявшей напротив линии. Только никакой линии перед ними не было, а стреляли с расстояния, на котором привычная пехота ещё не могла вести действенный огонь. Большинство русских лежало, остальные укрывались за складками местности. Они не представляли собой ростовых мишеней, какими сейчас являлись сами подданные короля Людовика.

Несколько французских подразделений всё же остановились и ответили. Над их головами прокатилось дымное облако, пули взбили землю далеко впереди русских позиций. Офицеры ещё пытались восстановить движение, махали шпагами, поворачивались к солдатам — и именно в эти мгновения их находили зорники. Саксонский видел, как один командир поднял шляпу, сделал шаг перед строем и вдруг сел на землю, словно у него подкосились ноги.

— Артиллерия. Воздушными. Из гладкоствольных единорогов, — приказал командующий, не повышая голоса.

Не прошло и тридцати секунд, как распоряжение дошло до выдвинутых вперёд русских батарей. У орудий замелькали люди, один за другим взметнулись банники, расчёты отступили от колёс. Грохнул первый выстрел, почти сразу второй, и вслед за ними заговорила вся назначенная к стрельбе артиллерия. Воздушные бомбы пошли к французской линии.

Они разрывались над головами солдат, ещё пытавшихся удерживать строй. В воздухе вспыхивали короткие грязные клубки, и вниз с резким свистом обрушивались стальные шарики. Французы пригибались, закрывали головы руками, падали на колени, хотя это почти не спасало. Линия уже была изрядно прорежена, а теперь за несколько десятков секунд потеряла остатки прежней стройности.

Уцелевшие офицеры кричали, но их голоса тонули в разрывах и воплях раненых. В передовых подразделениях едва ли не каждый третий командир уже выбыл из строя. С каждой новой серией разрывов падали ещё десятки солдат, и задние шеренги начинали теснить передние, не понимая, почему те остановились. Люди спотыкались о лежавших, поднимали ружья, мешавшие соседям, и всё чаще оглядывались назад.

Зорники с бездымными патронами тем временем расстреливали последние боеприпасы. Их целями становились те, кто ещё пытался управлять этой массой: офицеры, адъютанты, командиры со знаками отличия. Больше пятидесяти французских начальников уже лежали на поле. Плотное организованное построение на глазах превращалось в растерянную толпу, которая пока ещё по привычке сохраняла очертания линии.

А потом сверху посыпались флешетты — стальные иглы, здесь получившие название воздушных стрел. Их почти невозможно было разглядеть в падении. Солдат вдруг валился лицом в траву, другой хватался за пробитое плечо, третий застывал на месте с нелепо запрокинутой головой. И только когда очередная связка с сухим частым стуком ударила по земле, люди начали поднимать лица к висевшим над ними шарам.

Французы выкатили вперёд несколько пушек. Вероятно, рассчитывали поддержать пехоту, а если та побежит — остановить преследовавших её русских картечью. Теперь стрелы попадали и в артиллеристов, и в лошадей, заставляя упряжки метаться между орудиями. Одно животное рухнуло в постромках, другое потащило за собой передок, и расчёт бросился в стороны, спасаясь уже от собственных колёс.

Попав в голову, тяжёлая стальная игла могла глубоко прошить тело. Удар в плечо дробил кость, пробивал грудь, оставлял рану, с которой человек уже не мог ни сражаться, ни самостоятельно уйти. Над полем стоял крик; отдельные голоса вдруг становились отчётливо слышны между разрывами, и от этого происходящее казалось ещё страшнее. Стрелы продолжали падать, а укрыться от них было негде.

Французы дрогнули. Сначала назад подались несколько человек, потом развернулась целая группа, и через мгновение движение захватило соседей. Офицер попытался преградить дорогу бегущим, но его сбили, даже не заметив. Люди бросали ружья, расталкивали друг друга, перескакивали через раненых, и линия окончательно распалась.

Такого ужаса, наверное, не выдержал бы никто из ныне живущих. Возможно, и самые отчаянные герои древности спасовали бы перед этим филиалом ада на земле. А ведь ракеты ещё даже не полетели. Пока над полем находились два русских шара, применять их было нельзя: собственное оружие могло погубить важнейших наблюдателей.

Воздухоплаватели видели действия неприятеля раньше, чем о них могли доложить наземные разъезды. Пока один из солдат вытряхивал из мешков очередные порции воздушных стрел, другой следил за пространством вокруг, а офицер передавал сведения условными знаками. Более сложные сообщения писали крупными буквами на полотнищах, которые вывешивали за борт корзины. Через бинокль или хорошую зрительную трубу связисты могли разобрать эти короткие донесения.

Именно оттуда пришло предупреждение: французы готовят артиллерийский огонь. У замаскированных батарей началось движение, к орудиям подносили снаряды, расчёты занимали места. Вскоре стало понятно и то, чем собираются стрелять. Воздушные бомбы имелись теперь и у французов.

— Нарезным орудиям — один залп по неприятельской артиллерии на всех участках. После выстрела расчётам в укрытия! — приказал Саксонский и повернулся к начальнику штаба. — Передовым батареям тоже укрыться. Шары оттягивать назад.

Он категорически отказывался рисковать людьми ради ещё нескольких удачных попаданий. Потери следовало свести к тому минимуму, который вообще возможен на войне, даже если французы благодаря этому избегут окончательного разгрома. Борис Августович слишком хорошо представлял, чего стоят доставшиеся ему солдаты. За каждым стояли годы обучения, потраченные порох и свинец, работа офицеров, оружейников, интендантов.