Этих людей учили попадать, а не просто заряжать оружие и дружно спускать курки. Их кормили так, чтобы они могли переносить тяжести похода, работать лопатой, таскать орудия и после всего этого ещё сражаться. Без хорошего питания, без мяса и отдыха никакого крепкого бойца не получишь, сколько ни кричи на плацу. Всё это требовало денег, времени и немалых усилий.

Растрачивать такое войско он не собирался. Некоторые солдаты впоследствии могли бы благодарить командующего за спасённую жизнь, но сам Саксонский едва ли назвал бы своё решение милосердием. Во всяком случае, объяснял он его всегда скрупулёзным подсчётом. О живом человеке за этими подсчётами Борис Августович предпочитал вслух не рассуждать.

Нарезные пушки ударили далеко, туда, где за передовыми батареями начинался французский лагерь. Часть неприятельских орудий стояла у самой его окраины, рядом с повозками, палатками и наскоро устроенными укрытиями. Саксонский невольно задержал дыхание, наблюдая первые разрывы. Убивать Виллара, по существу одного из своих учителей, ему не хотелось.

Хотя главным учителем этого русского полководца, уже не просто подававшего надежды, давно стал император. После сегодняшнего дня имя Саксонского должно было прогреметь по всей Европе, возможно, и далеко за её пределами. Но сейчас Борис Августович думал не об этом. Он искал в бинокль движение возле французского штаба и сердился на себя за то, что вообще его ищет.

Несколько бомб перелетели батареи и разорвались почти в центре лагеря. Среди палаток вспухли дымные облака, заметались крошечные отсюда фигурки, понеслась сорвавшаяся с привязи лошадь. Осколки и стальные шарики не разбирали, кто находился внизу: гвардеец, штабной офицер, повар или музыкант. Досталось обозным повозкам, походной кухне, палаткам прислуги и устроенному неподалёку публичному дому.

Французские военачальники и в поход тащили немалую часть привычного удобства. За армией двигались вещи, слуги, запасы вина, посуда — всё, что позволяло хотя бы отчасти воспроизвести жизнь замков и особняков. Теперь эта теснота мешала людям разбегаться. Между повозками застревали раненые, испуганные лошади рвали привязи, а упавшая палатка накрыла сразу нескольких пытавшихся выбраться наружу.

Русские батареи прекратили огонь. У орудий почти сразу стало пусто: расчёты скрылись в подготовленных траншеях, за брустверами и под перекрытиями. Продолжали стрелять только штуцерники, понемногу смещавшиеся вперёд и занимавшие новые укрытия. Зорники с обычными патронами тоже искали цели на предельной дистанции, особенно там, где за отступившей пехотой начала выстраиваться конница.

— Что они хотят сделать кавалерией? — негромко спросил Саксонский, всматриваясь в ряды всадников.

— Ваше высокопревосходительство, полагаю, собираются устроить охоту на наших зорников и штуцерников, — ответил один из генералов, опуская зрительную трубу.

— Бессмысленно, — произнёс фельдмаршал после короткой паузы. — Наши рассредоточатся, а на подходе начнут выбивать их десятками. Если решатся идти в лоб, то и сотнями. Впрочем, господа, разве мы должны жалеть своего врага? — добавил он, обернувшись к сопровождавшим.

Несколько человек улыбнулись. Скорее даже не потому, что требовалось поддержать немудрёную шутку командующего. Они радовались другому: Борис Августович искренне, без усилия называл французов врагами. И делал это уже далеко не впервые.

Опасения всё же существовали. В офицерских собраниях шептались, что Саксонский может вспомнить прежнюю жизнь, французскую службу, людей, с которыми когда-то делил стол и опасности. Теперь подобные разговоры казались нелепыми. Достаточно было взглянуть на его неподвижное лицо и услышать, каким голосом он отдаёт приказы.

Французы ударили воздушными бомбами по русской артиллерии. Первые разрывы легли с недолётом, взметнув над травой рваные клубы дыма. Стальные шарики всё же долетали до батарей: щёлкали по дереву, звенели о металл, взбивали землю возле колёс. Один с резким ударом врезался в передок, другой выбил щепу из орудийного лафета.

Но людей у пушек уже не было. Они сидели в траншеях, пригнув головы, слушали свист над брустверами и ждали команды. Земля осыпалась за воротники, кто-то вполголоса ругался, кто-то судорожно сжимал ладонями уши. Примерно так же совсем недавно пытались укрываться французы, только времени подготовиться у них было куда меньше.

Зато теперь окончательно обнаружились позиции неприятельских батарей. Решение не вступать сразу в отчаянную контрбатарейную борьбу оказалось правильным. Французы хорошо маскировали орудия: часть стояла за переломами местности, часть пряталась у построек и под деревьями, где даже с воздушного шара было трудно разобрать детали. Теперь их выдавали вспышки и клубы порохового дыма.

Связисты торопливо переносили сведения на карту. Возле Саксонского называли ориентиры, уточняли расстояния, передавали донесения от наблюдателей. Французская артиллерия продолжала стрелять, уверенная, вероятно, что подавляет русские батареи. Фельдмаршал терпеливо ждал, пока будут отмечены последние замеченные позиции.

К этому времени воздушные шары уже оттянули назад. Один пришлось спустить почти до земли: ветер относил его в сторону, и удерживавшая команда едва справлялась с канатами. Второй ещё висел над русским расположением, но опасный участок неба был свободен. Борис Августович выслушал доклад и коротко кивнул.

— Всем, что есть. Ракетами, пушками — по указанным батареям, — приказал он. — Штуцерники продолжают работать. Подайте им знак, чтобы далеко вперёд не высовывались.

И тут началась такая канонада, что отдельные выстрелы перестали различаться. За неполную минуту с направляющих сошло около пяти сотен ракет, а следом заговорили более двухсот артиллерийских орудий. Земля под ногами мелко дрожала, воздух давил на грудь. Один из штабных открыл рот, пытаясь что-то сказать, но Саксонский только покачал головой: всё равно ничего нельзя было услышать.

Над русскими позициями потянулись дымные следы. Ракеты уходили вверх неровными огненными росчерками, переваливали через вершину полёта и обрушивались на неприятеля. Часть разлеталась в стороны, но при таком количестве это уже мало что меняло. Над французскими батареями и лагерем один за другим вставали разрывы.

А потом появились очаги пламени. Зажигательная жидкость выплёскивалась из ракет, растекалась по земле, прилипала к дереву, ткани, одежде. Не все французы успели укрыться, да и траншей с настилами на всех не хватало. Люди выскакивали из неглубоких ям, когда огонь затекал внутрь, и попадали под следующие разрывы.

Горели зарядные ящики, палатки, повозки, сухая трава. У одной батареи взметнулся особенно высокий столб дыма, и тяжёлый взрыв на мгновение перекрыл общую канонаду. Орудие подбросило, рядом исчезла целая группа людей, а спустя несколько секунд до русского штаба долетел запоздалый глухой удар. Над лагерем уже поднималась сплошная тёмная пелена.

Есть такое выражение: земля горит под ногами. Здесь оно полностью отвечало происходящему. Французы метались между огненными пятнами, тащили раненых, бросали их, снова подхватывали, пытаясь найти хоть какой-нибудь проход. Из дыма выскочили несколько всадников; одна лошадь упала, остальные понеслись дальше без всякого строя.

— Маршал Виллар утверждал, что калмыки и башкиры, наши, между тем степные воины, никчемны, — говорил фельдмаршал как раз-таки предводителям калмыков, башкир, казаков, ну и до кучи еще и полковнику гольштинских кирасир. — Вы все никчемны и он вас не боится. Так вот… Готовьтесь доказать обратное. Через полчаса вы должны обрушить французов и увлечь их в бегство.

Разозлил… эти теперь мотивированы показать, что время конницы еще не ушло. Ну а пока…

— Пусть выдвигаются линейные полки побатальонно. Быстрым маршем, бегом. Выстрел, в штыковую пока французы. Но двести метров… двести пятьдесят шагов проходят и возвращаются, уступают место кавалерии, — отдавал приказы Саксонский.

Последние в этом бою.