Сам зал тоже выглядел великолепно. Длинный стол из тёмного дерева, отполированный до зеркального блеска, занимал почти всю его середину. Вдоль стен стояли высокие кресла с резными спинками, обитые тёмно-зелёным бархатом. Между окнами поблёскивали бронзовые канделябры, а над дверями красовались золочёные картуши с императорскими вензелями.

И всё это, надо признать, несколько отвлекало от государственных дел. Я уже представлял, как какой-нибудь чиновник, вместо того чтобы слушать доклад о состоянии металлургии, станет разглядывать нарисованную нимфу, выглядывающую из-за облаков.

— Мария Дмитриевна, знаю, что ты занималась подготовкой этого малого зала для Государственного совета. Поклонился бы тебе, да уж прости, русский государь кланяется только Богу, — сказал я, обращаясь к своей супруге, которая сидела пусть и с самого края стола, но всё же присутствовала на заседании.

Мария смутилась. Похвала из моих уст была такой… Ну, какой она могла быть только наедине с женой. А когда я подобным образом хвалил её ещё и в присутствии наиболее значимых фигур Российской империи, членов Государственного совета, то не разбалованная подобными похвалами супруга откровенно покраснела. Она опустила глаза, поправила тонкими пальцами складку светлого платья, а потом украдкой посмотрела на меня.

Я на миг даже несколько задумался и, наверное, глупо улыбался, предполагая, какие именно подарки ждут меня сегодня ночью от жены, явно довольной тем, что я сказал при Государственном совете.

И тут же настроение несколько поползло вниз, потому что вторая часть моих слов могла уже не понравиться византийской императрице.

— Ну, я бы приходил сюда любоваться, а проводить Государственные советы нужно в комнате, где ничто не отвлекает. А то как же я буду слушать доклад канцлера господина Неплюева и в то же время смогу оторвать глаза от таких великолепных рисунков?

Сказал я и, как мне показалось, вроде бы выкрутился. Мог бы выразиться и чуть грубее. Мария перестала заливаться краской от смущения, но и какой-либо обиды на её лице не проступило. А я уже очень неплохо знал, в чём проявляются те или иные эмоции моей жены. Особенно научился различать едва заметное движение бровей, которое предвещало весьма неприятный разговор, когда мы останемся наедине.

— Канцлер, — решил я наконец перейти к делу. — Сразу скажу: уже тем, насколько часто вы ездите и насколько часто проводите инспекции самолично, я пока доволен.

Иван Иванович Неплюев поклонился, но слово «пока» явно его смутило, как и всех остальных присутствующих. Канцлер был человеком ещё сравнительно молодым, но выглядел старше своих лет. Высокий лоб, внимательные серые глаза, плотно сжатые губы и привычка чуть наклонять голову, когда он слушал собеседника, придавали ему вид человека, постоянно занятого решением какой-то чрезвычайно сложной задачи. Даже сейчас, в нарядном кафтане из тёмного сукна, с аккуратно повязанным шейным платком, он больше походил на усердного чиновника, чем на одного из первых сановников империи.

Конечно же, любые мои слова, как похвала, так и порицание, очень быстро подхватывались двором и чиновничьим аппаратом. Вот если бы я сейчас сказал Неплюеву какие-то нелицеприятные вещи, он сразу сделался бы, как выразились бы в будущем, хромой уткой. Или сбитым лётчиком. Все вдруг начали бы гадать, кто станет следующим канцлером, кто займёт его место и к кому теперь следует обращаться с просьбами.

Ну а после нынешних слов Неплюева станут уважать чуть больше и с просьбами к нему пойдут несколько чаще. Ну и служба будет спорится. Кому выгодно ссориться с приближенным к императору? Дураки есть, но из, как мне хотелось бы думать, все меньше в моем окружении.

— Я полагаю, что увидеть всё своими глазами — и производство, и людей, от которых будут зависеть торговля и экономический рост России, — это очень важно. Но прошу вас впредь не забывать, что если я уезжаю, то должен быть один центр, одно место, куда приедет тот или иной заводчик либо чиновник и найдёт канцлера, дабы решить с ним необходимые вопросы. А не гоняться за вами по всей России. Но я доволен. Пока я благосклонен к вам. Во всем должна быть мера.

Вот так прозвучала похвала, и одновременно я немного поругал своего главного чиновника.

На самом деле я был очень доволен тем, как работает Иван Иванович Неплюев. Человек он жёсткий, принципиальный, а временами даже неприятный в своей настойчивости. Но именно такие люди и требовались для построения государства, которое я задумал.

К тому же его жёсткость в какой-то степени оттеняла мою собственную. Если канцлер мог заставить купца или заводчика исполнять закон, не прибегая к моему вмешательству, значит, государь оставался как бы над схваткой.

И потому, конечно же, я ещё не стал таковым, но имел возможность перед уходом, так сказать, на пенсию… А я собирался это сделать и передать бразды правления своему наследнику, как только разгребу большинство проблем.

Так вот, имелось у меня одно желание. Не государственного, а сугубо личного плана. Хотелось в итоге уйти на заслуженный отдых государем добрым, справедливым и честным. Таким, который, даже если и допускал ошибки, а некоторые исправить так и не довелось, всё же оставил после себя ощущение, что жертвы, принесённые на алтарь становления Российской империи, были не напрасны. Что всё это привело к благоденствию и величию нашего Отечества.

Хотя я прекрасно понимал, что история редко бывает столь благосклонна к правителям. Особенно к тем, кто слишком много и слишком быстро меняет.

— Итак, поступления в казну составили… — продолжал свой доклад Неплюев.

На вопросе о деньгах я, конечно же, сразу навострил уши.

Вопрос был непростым и чрезвычайно важным. И не только потому, что во мне еще живет аудитор, которому цифры как близкие родственники. А еще деньги уходили просто катастрофически. И я, со своими разъездами, откровенно потерялся, куда… что… сколько.

Нет, я все подробным образом узнаю. Механизмы получения объективной информации есть. Заодно и проверю министерства на умение считать.

Мы воевали на такую широкую ногу, что иной европейский монарх, узнав о наших расходах, наверняка схватился бы за сердце. Уже запустили дополнительно девять военных заводов, производивших различные виды вооружения. Строились и начинали работать четырнадцать ткацких фабрик, практически целиком основанных на механизации. Денег вбухивали во всё это просто колоссальное количество.

Но ладно деньги. Они могут быть, но их можно не потратить, украсть, вложиться не в то. Важны люди и организация трат. И тут я несколько подзабыл об одном, очень важным человеком.

Я сделал себе мысленную зарубку: надо бы каким-нибудь орденом и повышением в чине наградить моего крестника Ганнибала.

Его работа вроде бы и не была заметна на первый взгляд. Но сколько же он ездил и инспектировал! Вместе с ним с одного предприятия на другое, из города в город перемещалась целая группа механиков. Огромные обозы, которые по своим размерам могли сравниться разве что с армейскими, перевозили оборудование, станки, запасные части и инструменты. Всё это затем собирали в любом подходящем помещении, и практически молниеносно появлялась новая ткацкая или прядильная фабрика.

Там появлялась, где рядом есть ресурсная база. Например, в Самаре, в Оренбурге, который только-только появился, а уже суконная фабрика открылась. Там же и платки будут делать из оренбургской козы, туда же завозят испанских мериносов. В Крыму открылась фабрика, так же специализироваться будет на шерсти. Лен, коноплю тоже обрабатываем.

Как правило, по ускоренному плану фабрика размещалась в уже существующем строении. Рядом возводили навесы, ставили избы для работников, оборудовали склады. Много места не требовалось, особенно если учесть, что отдельные станки заменяли сразу пятнадцать, а то и двадцать работников. Конечно, это зависело от операции, но даже с учётом постоянных поломок и недостатка квалифицированных механиков выигрыш получался огромным.