— Пока не последует ваше решение, государь, мы не имеем возможности значительно увеличить численность охранения, — ответил фельдмаршал. — Да и потребовало бы это немалых расходов. Поэтому всё необходимое для армии генерала Саксонского по-прежнему доставляется морем. Увеличение отрядов сопровождения обозов потребуется такое, что без привлечение усиленного корпуса не обойдется.

— Морем мы не перевезём столько, сколько могли бы доставлять по суше, — возразил я, отрицательно покачав головой.

Сидеть на месте вдруг стало совершенно невозможно.

Чувствовал, как внутри постепенно просыпается гнев, который ещё немного — и накроет с головой. Поэтому поднялся, но жестом показал остальным, что вставать необязательно.

Мария Дмитриевна проводила меня внимательным взглядом. Она уже прекрасно знала эту мою привычку: если начинаю ходить по комнате, значит, пытаюсь справиться с раздражением.

— Пороха у Саксонского более чем достаточно, — продолжил Ласси. — Лошади, артиллерия, боеприпасы имеются в необходимом количестве. С продовольствием положение несколько сложнее, однако мы принимаем меры к увеличению закупок непосредственно в занимаемых областях.

— По своему ведомству я уже направил в Данию послание, — вмешался Бестужев. — Мы просим датскую корону организовать дополнительные поставки провианта для нашей армии. Впрочем, по содержанию это скорее ультиматум, нежели просьба.

Я даже не обратил внимания на то, что Алексей Петрович перебил фельдмаршала.

— Господин вице-канцлер, какие у вас предложения? — спросил я, остановившись у большого окна, выходившего на Неву.

За стеклом раскинулась широкая речная гладь, сверкавшая под солнцем. Ветер трепал флаги на кораблях, стоявших на рейде, а между ними неспешно двигались небольшие суда. У причалов кипела работа: грузчики перекатывали бочки, матросы перебирали снасти, где-то раздавались удары молотков.

Моё внимание привлёк новейший фрегат, названный «Михаилом» в честь недавно родившегося сына.

Красивый корабль. Стройные мачты, чистые борта, тщательно выверенные пропорции. Настоящая гордость флота.

И вдруг защемило сердце.

После возвращения в Петербург я провёл с сыном в общей сложности не больше часа. Потом закрутился в государственных делах настолько, что даже прежде традиционные семейные обеды перестали получаться.

Вот тебе и счастливый отец.

— Предлагаю созвать конфедерацию в Польше, государь, — наконец произнёс Бестужев. — Прорусские силы в Речи Посполитой ещё достаточно многочисленны. Если организовать их съезд, например в Слуцке или Могилёве, мы получим законное основание оказывать им поддержку, поставлять оружие, продовольствие и денежные средства. Да и ограничение православия, за что можно ухватиться — оно есть и будет только хуже. Одновременно появится возможность противопоставить Варшавской конфедерации другую политическую силу. Законы Речи Посполитой дозволяют это.

— Этого мало, — ответил я.

И тут же понял, насколько непростым оказалось наше положение.

Мы даже не могли сейчас отправить в Польшу достаточно сильный корпус, чтобы продемонстрировать собственную власть, заставить шляхту успокоиться, а некоторых особо буйных господ, возможно, и навсегда отучить от желания воевать с Россией.

Все свободные силы были нужны на других направлениях. Например, нам нельзя убирать многие силы с территории бывшей Османской империи. Там еще не закончилась война и она вошла в вялотекущую форму осад крепостей, выслеживания и уничтожения отдельных отрядов, лояльных бывшей власти.

Но выход всё-таки существовал.

— Я знаю, что делать, — произнёс я после недолгого размышления. — Алексей Петрович, после окончания Государственного совета подойдёте ко мне. Обсудим, какие именно меры следует предпринять.

Вице-канцлер поклонился.

А я снова посмотрел на фрегат, стоявший на Неве, хотя мысли уже находились далеко от Петербурга.

Австрийцам я давно намекал, что готов кое в чём уступить. Более того, у меня имелся способ создать для общества Священной Римской империи иллюзию, будто на Балканах Австрия вовсе не проиграла, а, напротив, приобрела нечто весьма существенное.

Правда, приобретения эти должны были появиться совсем в другом месте.

Зачем придумывать что-то новое, если существуют исторические события, которые однажды уже сработали?

Вполне возможно, сработают и теперь. Разделить Польшу!

Вена.

9 июля 1727 года.

Евгений Савойский злился.

На самого себя, на придворных, на венское общество, требовавшее от армии невозможного, но не желавшее жертвовать ради неё практически ничем. Злился он и на вдовствующую императрицу, хотя даже самому себе предпочитал в этом не признаваться. Доставалось в мыслях и молодой Марии Терезии, действующей императрице, на плечи которой столь неожиданно легла тяжесть управления огромным государством.

Но сильнее всего раздражало собственное бессилие.

Он, человек, которого ещё недавно называли надеждой Австрии, вынужден был находиться здесь, среди зеркал и позолоты венского Хофбурга, вместо того чтобы руководить войсками, пытавшимися организовать оборону за стенами полыхающей Праги.

В зале аудиенций пахло воском, духами и нагретым солнцем деревом. Сквозь высокие окна падали косые полосы света, ложившиеся на полированный паркет. Придворные стояли неподвижно, словно боялись пошевелиться и тем самым привлечь внимание раздражённого фельдмаршала.

— Почему так вышло, что главный вклад в нашу войну внесли русские? — спросил Савойский, уже не особенно заботясь о придворных условностях.

Он обращался сразу ко всем: к императрицам, первому министру, придворным, присутствовавшим на аудиенции.

— Не забывайтесь, господин фельдмаршал! Вы находитесь на высочайшей аудиенции! — возмущённо воскликнул первый министр граф Филипп Людвиг Венцель.

В ответ он получил такой уничтожающий взгляд от Савойского, что в иных обстоятельствах подобное оскорбление наверняка закончилось бы вызовом на дуэль.

Вот только министр совершенно не собирался стреляться с Евгением Савойским.

— Мы сделаем пожертвование, — неожиданно произнесла Мария Терезия. — В этом вы правы, фельдмаршал. Хотя я желала бы, чтобы впредь вы выбирали более почтительный тон.

Она опередила мать, которая уже собиралась обрушить на старого полководца гневную тираду. Вдовствующая императрица посмотрела на дочь с явным неодобрением, однако та лишь вскинула подбородок.

Юное лицо Марии Терезии ещё сохраняло почти детскую мягкость, но в глазах уже появилась твёрдость, совершенно не соответствовавшая её возрасту.

— Да, разумеется, пожертвование будет сделано! — поспешно согласился первый министр Венцель. — Однако, господин фельдмаршал, быть может, вы всё-таки сообщите, когда мы сможем праздновать окончательную победу над нашими врагами?

Савойский поморщился.

Этот вопрос набил ему такую оскомину, что оставалось только удивляться, каким образом он до сих пор не сорвался и не начал крыть всех присутствующих выражениями, достойными портовых кабаков.

Все требовали побед. Но никто не хотел задумываться о том, чего именно не хватает армии.

Два тяжёлых поражения от прусских войск Фридриха Вильгельма показали, насколько плохо Австрия подготовилась к продолжительной войне. А ведь ещё были прежние потери в столкновениях с турками, когда османы захватили немало австрийского вооружения, припасов и имущества.

Восполнить всё это за короткое время было невозможно. По крайней мере, для австрийцев.

Евгений Савойский собственными глазами видел, насколько отлаженно работают механизмы снабжения русской армии. И это при том, что сами русские отнюдь не считали своё положение идеальным и продолжали совершенствовать всё, до чего могли дотянуться.

Австрийская же военная машина словно застыла в прошлом столетии.

— Я передам на нужды армии всё своё имущество, за исключением дома, в котором проживаю, и всё жалованье, которое получаю, — негромко произнёс фельдмаршал, проигнорировав вопрос первого министра.