— Я на вашей стороне, — сказал он, глядя уже не на француза, а куда-то поверх его плеча.

Последние слова дались ему почти физически тяжело. Венцель был уже не молод и умел прекрасно владеть собой, но сейчас сдержаться не сумел. Слёзы всё-таки выступили на глазах. Не истерика, не рыдание — просто две предательские дорожки, которые он не успел остановить.

Он резко отвернулся и пошёл к двери. Слуга тут же отступил в сторону, пропуская хозяина, и только теперь Ротенбург окончательно убедился, что под ливреей у того действительно спрятано оружие.

Канцлеру уже было всё равно, увидит ли француз его слабость. Дверь закрылась.

Несколько мгновений Ротенбург сидел неподвижно. Он слышал только потрескивание свечей и собственное дыхание. Потом медленно выдохнул и позволил себе почти незаметную улыбку.

Работы впереди оставалось чудовищно много. Никто не знал, что произойдёт после возвращения Евгения Савойского. Военачальник вполне мог не просто отвергнуть подобную линию, но и приказать арестовать канцлера вместе со всеми, кто решит видеть в русских не только союзников. Но сейчас один из двух, а возможно, уже и первый человек Империи фактически принял предложение.

Ротенбург взял оставленный бокал и посмотрел на багровое сладкое вино. Повертел его в пальцах, ещё раз понюхал и скривился уже без необходимости скрывать реакцию.

— Какая гадость, — пробормотал он с искренним отвращением.

Один из оставшихся в комнате «слуг» посмотрел на него почти оскорблённо.

Француз заметил.

— Ничего личного, — сказал Ротенбург и слегка приподнял бокал в его сторону. — Просто у каждого народа имеются свои слабости.

Слуга промолчал, но желваки на его щеках двинулись.

Ротенбург медленно вылил остатки вина прямо на белоснежную скатерть. Тёмно-красное пятно быстро расползлось по ткани, впитываясь в неё неровными краями. На белом оно выглядело почти чёрным.

Француз поднялся, поправил камзол и направился к двери. Уже взявшись за ручку, всё-таки обернулся.

Посмотрел на скатерть. Сомнений, что именно она ему напоминала, не возникло. Кровь.

И без этой крови разрубить гордиев узел европейских политических хитросплетений, похоже, уже не получится.

Москва.

10 мая 1727 года.

Собрание, а это называли Экономический Собор, шло второй день. Вчера были одни вопросы освещены, сегодня другие предстоит.

Можно было бы вложиться и в один день, но…

— Так не принято… так не гоже… а посидеть, попить, поснедать? Утро вечера мудренее… — и еще сотня отговорок, чтобы только не работать больше трех часов кряду.

Сорняков и Неплюев видели это и… Понимали, что приходится работать с теми, какие есть, но растить своих, выстраивать свои, государственные торговые компании.

— Может когда такие вот государевы Конторы появятся, и вы шевелиться станете? — чуть ли не кричал Скорняков.

Сегодня он осмелел. Он понял, что таком обществе не поставишь себя, так чем бы не назвался, министром, или еще каким вельможей с титулами, уважение у купцов не сыщешь.

И многим на это уважение наплевать. Многим… но Скорнякову такое было невыгодно по службе.

— Да не пужайте, господин министр, — Демидов, оглянувшись на честной купеческий и промышленный люд, чуть более заострив внимание на Татищеве — молодом, да дерзком начинающем промышленнике, на Строгоновых… — Не пугливыя тут. Пережили уже и голод, переживем и богатство.

Многие рассмеялись. Такой выпад против молодого, но, как оказалось, с характером министра, сразу давал авторитет Демидову, чуть ли не как лидеру.

— Господин Демидов, вы не забыли, что имеете уже концессии в этих Конторах? — встрял Неплюев, резко остужая пыл крупнейшего русского промышленника.

Многие купцы и промышленники посмотрели на Демидова, как на предателя. Тот замолчал. Крыть было нечего.

— Вернемся к проектам совместной торговли с Ост-Индской компанией, — возвращал в рабочее русло вторую встречу торговых и промышленных негосударственных людей Скорняков.

— Да что говорить, нет у нас моряков. Все на этом, — сказал Воронов и махнул рукой. — И с нерусскими дела вести — горе познать.

Неплюев усмехнулся. Вернулись к теме.

— Там есть разные, и честные тоже, — резко поправил Скорняков. — Капитан, который умеет довести корабль до Индии и обратно, мне пока дороже десяти патриотических речей о том, что он не русский.

Журавлёв нахмурился и подался вперёд.

— Пётр Иванович, вы корабли предлагаете строить. Хорошо. А кто на них пойдёт? Военный флот всех моряков выгреб. В Архангельске попробуй толкового штурмана найди — либо уже служит, либо цену себе назначает такую, будто он адмирал. В Царьграде теперь эскадра нужна, на Балтике флот нужен, в Севастополе нужен. А торговому человеку где экипаж брать?

Вот теперь зашумели особенно громко. Судя по всему, Журавлёв попал в больное место.

Скорняков переглянулся с Неплюевым. Канцлер едва заметно кивнул: отвечай.

— Нанимать, — сказал министр.

— Кого? — Журавлёв развёл руками. — Воздух?

— Голландцев.

Несколько лиц вытянулись.

— Шведов. Датчан. Немцев. Греков. Англичан, если английский моряк согласится служить за русские деньги. Хоть чёрта с рогами, если он умеет прокладывать курс и не сажает судно на мель.

— А русские где? — раздалось из середины зала. — Дайте таких, чтобы мы и договориться могли. Что с немчурой? И не поговорить.

Скорняков резко повернулся на голос.

— Учиться будут русские. А после их станет так много, что хватит на всех. Но торговать уже нынче же нужно.

Он выдержал паузу.

— В Царьграде откроем навигацкую торговую школу. Не для военного флота — отдельно для купеческого. Государь уже одобрил сам принцип. Хотите льготный кредит на корабль — извольте принять учеников. На каждом судне определённое число русских матросов и учеников штурманов. Через пять лет будете меньше нанимать иностранцев. Через десять, даст Бог, сами начнёте продавать их соседям.

— А до пяти лет? — упрямо спросил Журавлёв.

Неплюев впервые за несколько минут вмешался сам.

— Так сказано же… До пяти лет, Иван Семёнович, не брезгуйте людьми, которые умеют делать то, чего пока не умеете вы.

Журавлёв сжал губы, потом медленно кивнул.

— Разумно.

— И пираты, — вдруг добавил Скорняков. — Уже нынче есть в Петербурге и Риге пираты, бывшие, которые желают добрых дел.

В зале стало тихо. Демидов даже перестал гладить бороду.

— Кто? — переспросил Воронов.

— Пираты, Данила Иванович. Часть людей с Мадагаскара согласилась на амнистию. Те, кто не замешан в убийствах русских подданных и согласится оставить прежнее ремесло, получат возможность служить. Среди них есть отличные моряки.

— Господи помилуй, — перекрестился кто-то.

— На корабль разбойников? — возмутился Журавлёв.

— Бывших разбойников, — уточнил Скорняков. — И не капитанами вам их назначают. Матросами, боцманами, мастерами. Под надзором. А вы их учите жить по закону, они ваших людей учат морю.

— И ночью горло перережут, — мрачно заметил Воронов.

— Тогда не нанимайте, — пожал плечами Скорняков. — Государь даёт возможность, а не приставляет пирата к каждому купцу указом.

Смех на этот раз получился нервным.

Неплюев видел: идея многим не нравилась. Но и отвергнуть её окончательно никто не спешил. Купеческая натура боролась со страхом. Если человек умеет провести корабль через половину мира, то даже бывший пират внезапно приобретает вполне определённую стоимость.

— Теперь другой вопрос. Деньги, — сказал канцлер. — Государственный Коммерческий банк.

В зале словно сразу стало холоднее. Вот теперь начнётся настоящее.

— По царьградским займам шесть процентов — много, — сразу произнёс Воронов. Он даже не стал ждать пояснений. — Корабль строить долго. Потом снабдить. Потом товар купить. Потом море. Потом ещё неизвестно, вернётся ли. Шесть процентов при таком риске — государь простит, но это почти как ростовщику идти.