– Впрочем, пока можешь не переживать, – продолжил я, кое‑как отогнав невеселые мысли. – До весны – никаких экспедиций, никаких дальних вылазок, от силы километров на десять – и хватит. В мороз по Тайге далеко не уйдешь.

– Думаешь, без мороза легче будет? – ехидно поинтересовался дядя. Но потом все‑таки через силу кивнул. – Но делать нечего – из‑за реки нам уходить уже поздно. Придется как‑то на том берегу окапываться.

– Люди нужны… Да много чего нужно, если разобраться. – Я на мгновение задумался. – Сколько у нас сейчас человек?

– Где‑то три дюжины. И еще двое из Новгорода едут. У них отец у Белозерского служит, а сами сюда решили. – Похоже, дядя искренне обрадовался, что мы, наконец, сменили тему беседы на более насущную. – Я их давно знаю – ребята молодые совсем, но крепкие, хорошие. Кровь горячая… И машина своя имеется.

– Машина – это хорошо, – кивнул я. – А с солдатами чего? Приехали?

– Еще позавчера Сокол из Орешка привез. Говорит – толковые, головой ручаюсь.

– Все равно мало. Надо больше. – Я потянулся, разминая затекшие плечи. – Оружие, форму надо… Никаких денег не напасешься.

– Ага. А ты решил на лесопилку эту вашу все потратить. Еще и целого профессора из Москвы выписал. Бетон тоже в копейку встанет…

Дядя явно настроился высказать мне за все и сразу, но не успел. За дверью раздались негромкие шаги, и через мгновение на кухне появилась бабушка. Как и всегда, одетая в простое домашнее платье и с аккуратно уложенными на голове седыми косами, но бледная и усталая, будто ночью не спала, как положено, а до самого утра стояла здесь у плиты.

– Вы чего тут сидите? – хмуро поинтересовалась она. – Середина дня, а все чаи гоняете. Будто заняться больше нечем.

– Так мы это… работаем. Разговариваем, точнее, – недоуменно отозвался дядя. – Зашли вот.

– Кабинета мало? – Бабушка уперлась ладонями в бока и, развернувшись ко мне, сдвинула седые брови. – А этот на столе сидит… Тебя что, медведи в Тайге воспитывали?

– Анна Федоровна!

Я редко обращался к кому‑то из своей семьи на вы или по имени и отчеству. Но когда такое случалось, обычно это означало… в общем, означало. Бабушка безраздельно властвовала в обеденном зале, гостиной и уж тем более на кухне, и в любой другой день мне было бы попросту лень с ней спорить, но беседа с дядей случилась сразу после рандеву в подвале – и весь свой сегодняшний запас терпения, милосердия и благодушия я, похоже, исчерпал.

– Да ладно уж. Сиди, если так хочется. – Бабушка махнула рукой и поморщилась. – Извини, Игорь. Я сегодня с самого утра заведенная хожу. Вон, даже с Полиной полаялась.

– Ты? С Полиной?

Определенно, в Гром‑камне творились странные дела. Дядя мог просто устать от переживаний за домашних, меня по самое не балуй накрутила девчонка в клетке, да и бабушка демонстрировала фирменный Костровский характер не так уж редко, однако поссориться с Полиной в принципе было почти невозможно. С самого моего появление здесь такое случилось…

Да, пожалуй, впервые.

– Что это с ними такое? – негромко поинтересовался дядя, когда бабушка вышла. – Не с той ноги встали?

– Вот уж не знаю. Погода, наверное, портится. – Я шагнул к окну и взглянул в сердито‑серое и низкое осеннее небо. – Зима близко.

Гридень – высокий, худой, похоже из новеньких – отсалютовал мне штуцером и на всякий случай вытянулся по струнке, приложив пальцы свободной руки к полям камуфляжной панамы. То ли намокшим под утренним дождем, то ли просто слегка обвисшим в силу кроя. Выглядел головной убор не слишком эффектно, зато и от солнца, и от непогоды наверняка защищал куда лучше кепок или солдатских фуражек, которые большая часть дружины носила по привычке после государевой службы.

Хотя встречались и береты, и шляпы, и даже вязаные шапочки – кто во что горазд. Мысленно пообещав себе заняться вопросом единообразия формы, я кивнул в ответ и слегка придавил тормоз. «Козлик» послушно замедлил ход, отвернул от Невы на кое‑как расчищенную трактором дорогу и не спеша покатился вдоль Черной. Река то и дело мелькала слева среди деревьев, искрясь брызгами вокруг камней и притягивая взгляд, но я выискивал глазами фигуры в камуфляже.

Здесь посты стояли через каждые несколько сотен метров – иначе работяги попросту отказывались выходить на смену. Обычно лесные стрелки со своими чертовыми ящерицами нападали ночью, однако ногу лесорубу искалечили чуть ли не в полдень. Гридни умели не высовываться, а парень зачем‑то поперся к самой реке, наплевав на все указания. По слухам, штуцер громыхнул с того берега, примерно с сотни шагов – и только поэтому пуля угодила не в сердце, а чуть ниже колена.

Я, конечно же, выплатил бедняге изрядную сумму в качестве компенсации, но уже на следующий день количество желающих наняться на работу в Тайгу уменьшилось примерно вдвое. И нам с дядей пришлось выгнать за Неву чуть ли не всю дружину. Сокол со своими парнями дежурил у Черной чуть ли не сутками, и я мог только догадываться, на сколько их еще хватит.

Зато на дороге работа почти подошла к концу: деревья вырубили, пни выкорчевали, а траву и мох раскатали гусеницами тракторов так, что даже Тайга пока не сумела вновь высадить их на колее. Единственной настоящей проблемой здесь стали лужи от бесконечных ноябрьских дождей, но с ними «козлик» и другие машины справлялись, хоть и не без труда.

Так что теперь работа кипела по большей части прямо у реки. Там, где всего пару недель назад была одна‑единственная землянка, местность стремительно превращалось к крохотное поселение. Еще не деревню, но куда крупнее и солиднее заимки к северу от Великанова моста. И даже ночью здесь оставались не несколько человек караульных, а, можно сказать, целый гарнизон – хоть и крохотный. Жихарь рассказывал о самой настоящей дозорной башне. Точнее, о крохотном домишке, который лихие плотники из Отрадного сумели прилепить прямо к стволу сосны на высоте в десять метров.

И до всего этого богатства я не доехал совсем чуть‑чуть – отвлекся на мелькнувшую слева у реки фигуру. Боровик вышел на берег то ли проветриться после работы, то ли прямиком из‑за обеденного стола. В здоровенных кирзовых сапогах, штанах от списанной в утиль формы и майке. Когда‑то белой, но теперь покрытой ровным слоем опилок грязи и копоти.

Явно не по погоде одежка – зато на голове у старика красовалась бесформенная меховая с оторванным ухом. Видимо, утренний воздух уже вовсю кусал морозом благородную лысину.

Когда я свернул с дороги и заглушил мотор, Боровик даже не обернулся – настолько был увлечен своим занятием. Взмах, бросок – и что‑то небольшое, но увесистое плюхнулось в воду прямо у того берега, а старик уже тянулся к лежавшему у ног мешку за следующим снарядом. Подойдя поближе, я разглядел в складках брезента пару потемневших картофелин, половинку репы и покрытую плесенью буханку хлеба – как раз к ней‑то и тянулась рука с четырьмя короткими цепкими пальцами.

Точнее, с четырьмя с половиной – кусок мизинца Боровик отхватил себе топором еще в молодости, когда и не помышлял о службе в княжеской дружине.

– Опять зверюгу свою подкармливаешь? – строго поинтересовался я.

– Кто?.. Тьфу ты, матерь милосердная!

От неожиданности старик подпрыгнул, разворачиваясь, выронил хлеб и обеими руками схватился за висевшую на поясе кобуру с револьвером. Но, узнав меня, тут же выдохнул.

– Напугали, ваше сиятельство! – проговорил он. И, улыбнувшись, показал куда‑то в сторону реки. – Подкармливаю, получается. Вот туда на берег как раз все и кидаю. У нас бывает, что и хлеб пропадет, а чем просто выбрасывать – лучше Султану отдадим. Он уж привык ко мне, по утрам сам на камни выползает – и лежит ждет.

Будто в ответ на слова Боровика на той стороне Черной раздался треск, шелест веток, и через мгновение слизень показался из леса и неуклюже, но весьма проворно спустился к воде. Мне показалось, что с нашей последней встречи Султан подрос еще немного, и теперь размерами напоминал уже не грузовик, а целый автобус – вроде тех, что ходили по Москве.