— Тебе очень больно было, когда тебя ранило?
— Я думал, сдохну от одной этой боли…
Мой голос донельзя серьёзен.
— Странно. Ты не плакал, не кричал и даже не стонал. Только зубами жутко щёлкал и скрипел.
— Ну, реакция у меня такая на сильную боль. Кричат ведь, чтобы привлечь внимание других, а вы и так были перепуганные. Я же помню, какими глазами ты на меня смотрела. Плохо, сквозь какую-то пелену видел, но видел.
Она приподняла мою голову и чуть поменяла положение ног.
— Совсем отдавил тебе ноги своим «чугунком»?
— Немного… Миш, ты не обижайся, если я в школе буду себя с тобой вести не так, как сегодня. Я же девочка, и не хочу, чтобы про меня всякие гадости говорили.
Ага!
— Папа, меня Петька в песочнице обижает.
— Так возьми совочек и дай ему по башке!
— Папа, но я же девочка!
— Значит, возьми розовый совочек.
Мой анекдот из будущего «зашёл». А поскольку я уселся, рассказывая его, приобнял Раю за талию, пока она хохотала.
— И ещё. Не рассказывай никому про то, что мы там, на горе Любви так стояли… Ладно? И про то, что здесь так сидим…
— Ладно. И даже про то, что мы с тобой целовались никому не расскажу.
— Целовались??? Когда???
— Сейчас.
Я наклонился и её лицу и на мгновение едва-едва коснулся губами её губ.
— Спасибо, что переживала за меня, когда меня ранило.
Назад, в посёлок, ехали молча. Муртазаева переваривала сегодняшние события (по морде я, озаботившийся «отмазкой» для своей «наглости», не получил, и даже возмущений не услышал), ещё крепче прижавшись к моей спине, а мои мысли уже были в гараже, где я опробую полученный утром маячок.
10
Я медленно умирал. Врачи в своих прогнозах «расщедрились» на год, от силы — полтора года, оставшиеся мне до того часа, когда последствия заражения экзотическим вирусом окончательно превратят мои нервные окончания в «хлопчатобумажные нити», не способные проводить импульсы от мозга. Что откажет первым — сердце, лёгкие, печень, почки — предсказать не могли даже они. На ногах уже передвигался с трудом, но руки и, главное, голова продолжали действовать нормально, так что обслуживать себя ещё мог. Даже ездить на машине получалось неплохо.
Жена? Дети? Её сгубил тот же вирус, как пишут в прессе, явно сконструированный в биолабораториях для бактериологической войны. Дети за тысячи километров, у них своя жизнь, отнюдь не такая уж блестящая, чтобы агонизирующему старику «падать им на хвост». Деньги? Кое-что упало в рамках наследства. На оставшиеся месяцы должно хватить с запасом, да ещё и «капает» за книжки, которые я написал и продолжал писать. Даже на ежегодное лечение в санатории сбережений пока достаточно.
Вот там-то, в санатории, я и повстречался с генералом. Он был старше меня на десять лет, но бодрый, подвижный, в отличие от меня. А самое главное — с необыкновенно живым умом. По какой военной стезе двигался Яков Фёдорович, до какого звания дослужился, он так и не рассказа. Попросту буркнул, когда речь зашла о роде занятий: «Генерал».
Жизнь я прожил очень насыщенную и интересную, генералами, как таковыми, меня не удивишь, а вот его интерес к моим книгам, преимущественно «попаданческим», очень даже удивил: всё-таки человек серьёзной профессии (Родину защищать) в серьёзном звании, ему моя «лёгкая» литература как-то… не по статусу. Ведь пишу я в них про то, как бы люди, оказавшиеся в прошлом, поменяли историю родной страны к лучшему.
— Вот именно, Михаил Викторович. Я, видите ли, сам задаюсь вопросом: а можно ли было избежать того, что случилось с нашей страной? Что нужно было изменить, чтобы этого избежать? Ну, или хотя бы уменьшить масштабы случившейся катастрофы. Кстати, а почему ты «забрасываешь» своих героев только в 1930−50-е годы, а не, например, во вторую половину семидесятых?
— Понимаете, Яков Фёдорович, я убеждён в том, что в семидесятые уже поздно было что-либо менять. Гружёный Белаз с названием «СССР»… Точнее, «советское общество», в то время имел уже настолько большую инерцию, что резко свернуть с уготованного ему пути, не рискуя привести к ещё большему краху, было просто невозможно. Выиграть время, чтобы притормозить перед стоящей на его пути скалой или попытаться превратить лобовое столкновение в касательное — да, можно было. Но это всё равно — разбитый радиатор, повреждённая кабина, пробитое переднее колесо и частично рассыпавшийся груз. Хотя в целом машина не будет списана в утиль, а после ремонта сможет выйти на маршрут.
— Я понял твой образ. Вот что значит писатель! Несколько фраз вместо долгих и нудных разглагольствований, и всё ясно. Но, как я понимаю, ты, если бы случилось чудо, и тебе представилась возможность вернуться в те годы, попытался бы… гм… притормозить или избежать лобового столкновения?
— Не в этом теле, — грустно вздохнул я.
— Понимаю, понимаю…
На сей оптимистической ноте в тот день наш разговор закончился, но имел продолжение в другой и в последующие. Генерал, как мне показалось, решил подвести меня к новому попаданческому циклу, поэтому задал вводную: мы с ним обсуждали, что бы я конкретно делал для изменения ситуации, оказавшись в собственном теле «где-то в 1977−78 году», но сохранив при этом нынешнее сознание. Господи, да что может сделать пацан 13–15 лет, живущий в затерянном среди тайги крошечном посёлке? Кто из взрослых, не говоря уже о государственных мужах, воспримет такого всерьёз?
— Ну, а если ты будешь иметь возможность доступа к информации и… некоторым современным техническим возможностям?
— Насколько масштабную?
— Если брать информацию, то практически беспредельную в рамках открытых источников. На нынешний момент открытых. Если говорить о материальных предметах, то массой, скажем, в пределах трёх тонн. Танк или реактивный истребитель не проходят, а те же носители информации, более лёгкая техника, электроника, медицинские препараты «пролетают со свистом». Портал может открываться для попаданца в обе стороны «по заказу», но при этом через себя ни единое биологическое существо родившееся в будущем, будь то люди или даже вирусы, не пропускает. Ну, или пропускает, но исключительно в виде стерильных трупов. Причём, возвращается он в прошлое в то же самое место буквально через секунду после «ухода», какое бы время он ни провёл в будущем.
Вирусы, учитывая моё нынешнее состояние, это хорошо! По крайней мере, вместе с «лутом» не заносится никакая неведомая хроноаборигенам зараза. При таких «королевских» роялях в кустах, обрисованных читателем (или уже соавтором?) можно и помечтать!
В общем, последующие три дня мы провели в режиме мозгового штурма. Я излагал идеи, а он мне оппонировал, «играл роль адвоката дьявола». Впрочем, иногда мы менялись ролями: раздалбывать завиральные (с моей колокольни) идеи Якова Фёдоровича приходилось мне. Всё-таки ligva latina non penis canina (латинский язык — не член собачий. — Авт.). В смысле — опыт журналиста-политаналитика не пропьёшь.
С генералом, уже завершившим курс лечения, мы попрощались очень тепло, обменялись номерами телефонов, и я клятвенно пообещал, что займусь проработкой сюжета параллельно с завершением той книги, которую дописываю сейчас. Причём, если додумаюсь до каких-то новых идей, обязательно обсужу их с ним.
А через неделю, когда пришла пора возвращаться домой и мне, он встретил меня на стоянке санатория.
— Игорёк, помоги Михаилу Викторовичу убрать сумку в багажник моей «Вольво», он со мной едет. Потом, когда закончим, тебя и домой отвезут.
Это уже в мой адрес.
— А с машиной моей как быть?
— Игорь отгонит под окна твоей квартиры. Отдай ему ключи: мы немного в другое место направляемся.
— А если его гаишники остановят? В страховке ведь он не записан.
— Как остановят, так и отпустят. Ещё и честь на прощание отдадут.
Понятно!
Когда я попытался заговорить о новых мыслях по сюжету, появившихся после отъезда Якова Фёдоровича из санатория, он сделал предостерегающий жест рукой. Не здесь и не сейчас. Так что болтали «по-стариковски» о лечении, о самочувствии, о персонале здравницы, о положении в стране: как это можно двум немолодым людям на завалинке, роль которой исполняло заднее сиденье джипа, не обсудить политическую обстановку? У нас в стране ведь наиболее «подкованные» политаналитики — это таксисты, парикмахеры и пенсионеры на лавочке.
