Эти слова ей тоже не нравятся: пусть она и чуть старше меня, но пятнадцать лет — всё ещё тот возраст, когда «положено» скрывать чувства. Так что молчит Оля. «Держит морду» и молчит.

— Слушай, а ты не можешь на майские Райку к себе в гости позвать?

— Ну, ты, Карасик, точно в неё втрескался! — переходит она в контрнаступление.

— Втрескался, не втрескался, какая разница. Уж и позаигрывать ни с кем нельзя! Да и чего плохого в том, чтобы уделять внимание симпатичным девчонкам? А у нас в классе таких хватает: Райка, ты, Ленка Стафф, твоя сестричка Танька, Ирка…

— А ты очень сильно изменился. Какой-то очень взрослый стал после больницы…

Пришлось повторять афоризм из будущего про пулю и задницу…

5

Всё воскресенье, практически не поднимая головы, я просидел над учебниками и тетрадками. Учёба мне всегда давалась очень легко. Хоть по гуманитарным предметам, хоть по точным наукам, хоть по техническим вопросам. Вот только почти за полвека, прошедшие после окончания школы, многие формулы, даже довольно простые, выветрились из головы совершенно. Так что пришлось серьёзно напрягаться, в качестве отдыха переключаясь на историю, географию и биологию. Мама даже пыталась выгнать меня «поиграть с ребятами». Вот только мне это совершенно не интересно: в прошлой жизни мой возраст перевалил за шесть десятков, и все эти догонялки-бегалки, самодельные «арбалеты», стреляющие скобками из кусочков алюминиевой проволоки, как-то не вдохновляют. Исключение сделал лишь возне с магнитофоном, на который у меня тоже имеются кое-какие планы.

Нет, не на нашу монофоническую четырёхдорожечную «Сонату-304» с её максимальной выходной мощностью полтора ватта и очень скромным качеством воспроизведения. Скоро всё будет намного солиднее! Но пока мне нужно вспомнить, что я писал на катушки. Преимущественно — с телевизора, с программы «Утренняя почта». Боже, какое убожество! Не по тематике, хоть и она тоже не восхищает, а по качеству звука. Сколько там телевизор выдаёт на выходе? Шесть с половиной килогерц? Мдя… Музыкальным слухом я не обделён, хоть в прежней жизни и лень было научиться играть на каком-нибудь инструменте, хотя бы гитаре, поэтому убогость звукозаписей ощущаю буквально на физическом уровне. Нет уж! Пусть «Сонатой» балуется брат-второклассник Славка, который второй день вертится вокруг меня: тоже соскучился и переживал.

Отбой сегодня — сразу после программы «Время». Из-за того, что завтра — в школу.

«Счастливые школьные годы»… Подъём — в пять тридцать. Потому что в шесть пятнадцать уходит автобус. И мой дед ждать опоздавшего не будет: мало того, что ему надо нас, школяров, довезти в Атлян, так ещё и на обратном пути забрать рабочих из Урал-Дачи, чтобы они успели в восьми нуль-нуль на завод. Вечером — в обратном порядке: после пяти увозит рабочих и едет за теми, кто не остаётся в интернате, а решил переночевать дома. Чтобы наутро снова подняться в пять тридцать… Чаще всего, я именно из-за этого подъёма и остаюсь в интернате: всё-таки в интернате можно на полтора часа дольше поспать.

Интернат… «Инкубатор», как мы его называем. Его организовали при школе, когда я учился в пятом классе. Сначала — в паре классов, расположенных рядом со школьной столовой. Но уже на следующий год перенесли на первый этаж двухэтажной кирпичной пристройки к основному деревянному зданию школы. Два классных кабинета переделали под спальни для мальчиков в девочек, один — для «продлёнки» (для выполнения домашних заданий), из бывшего гардероба сделали небольшую кухню и столовую с длинным-длинным общим столом. Так что, высадившись из «Уральца», шагаем в «инкубатор» на завтрак.

Питание для тех, кто не ночует, трёхразовое: завтрак, обед и полдник, после которого надо бежать на автобус. Остающимся ночевать положен ещё и ужин. Вся эта красота обходится в месяц в десять рублей с человека плюс… ведро картошки. В семьдесят пятом и семьдесят шестом случились два года засухи, в городе на базаре картошка резко подорожала, и кое-кто из родителей начал ворчать, что стало дорого. Потом умолкли: с собственного огорода картошка «бесплатная», её все выращивают. Все — буквально! От самого распоследнего работяги до директора.

Время семь утра, можно успеть не только позавтракать, но и «побросать» захваченные из дома вещи и даже сделать что-нибудь неотложное. А минут за пять-десять до звонка — вперёд, за знаниями!

Первые два дня недели — бесконечная череда «интервью». Одноклассники, учителя, ученики других классов, просто атлянские знакомые из числа взрослых. Просто снова почувствовал себя этакой медиаперсоной, как после возвращения в Миасс в марте 2014-го! Ответы на бесконечные вопросы о здоровье и «врастание» в школьный режим.

Рая? Держится подчёркнуто высокомерно и равнодушно. Но остаться после уроков, чтобы разобраться с алгеброй, не отказалась. Разумеется, в присутствии Богдановой. Будь я прежним, четырнадцатилетним Мишкой Карасёвым, я всё воспринимал бы за чистую монету и переживал. А теперь — едва удерживаюсь от того, чтобы не перейти грань в шуточках и подколках. Мне она теперь просто приятна как симпатичный ребёнок, едва начавший взрослеть. Анекдоты, приколы, каламбуры. Не выдерживает:

— Ты такой весёлый стал.

И тут же:

— А ты правда хочешь, чтобы я на праздники к Ольге в гости приехала?

Тон равнодушный-равнодушный! И Богданова ехидно на меня поглядывает.

— Очень рад буду, если приедешь. Ты же у нас на Зелёной Роще ещё не была, мы тебе много чего интересного показать можем. Если отец разрешит, даже по окрестностям на мотоцикле покатаемся.

— С Ольгой вместе? Втроём? У вас мотоцикл с коляской, что ли?

— Да нет, обыкновенный «Восход». Но что-то мне подсказывает, что ей тоже будет, с кем покататься, — смеюсь я. — Так что, скорее всего, вчетвером.

Директорская дочка из-за намёка на толстые обстоятельства её отношений со Штерном недовольно поджимает губы, но молчит.

— Я подумаю…

Я не сказала «да», милорд. Но не сказала «нет»!

— А ты какие-нибудь стихи в больнице написал?

Я покачал головой.

— Не до того как-то было. У меня ведь позавчера был первый день, когда голова не болела. И не знаю, смогу ли я теперь что-нибудь написать.

Это точно! Строчить детский лепет с рифмами «любовь-морковь» и «пакля-рвакля» меня «не греет», а что-то более серьёзное… Не испытываю ни потребности, ни возможности.

Комментарий «жаль» произносится с таким деланным высокомерием, что меня раздирает смех.

— Я, пока в больнице, решил фантастический роман написать. Про юношу-рыцаря и принцессу.

Эх, придётся мне в пятый или шестой раз переписывать «Сын своего отца»! Или просто распечатать книгу на лазерном принтере? Только, блин, как тогда отмазаться от того что она опечатана «типографским способом»?

— Фантастическую? А причём тогда рыцари и принцессы?

— Ну, понимаешь, там межзвёздный пассажирский лайнер потерпел аварию, люди спаслись, но у них деградировала промышленность, и они скатились к средневековому уровню общества. А рыцарь ещё и немножко колдун…

— Ну, это ты, наверное. А принцесса?

— Если хочешь, могу сделать её похожей на тебя.

Лыбу удержать не получается.

— Вот ещё! — фыркает одноклассница.

И сразу же за этим:

— Дашь почитать?

— Рай, это будет очень нескоро. Я же книжку только-только задумал, а она будет большой, — развожу я пальцы до толщины почти «Войны и мира». — К осени, скорее всего, только примерно четверть смогу написать…

Чего я к ней так прицепился, если воспринимаю её всего лишь как симпатичного ребёнка? Так ведь, блин, и влюбить в себя девочку можно. Вовсе не из-за каких-либо педофильских наклонностей. Мне нужно, чтобы через два года Муртазаева не наделала фатальных ошибок. Даже ценой её разбитого юного сердечка. За счёт молодости сердечные страдания быстро «замаскируются» новыми впечатлениями, новыми увлечениями. И я самоуверенно считаю, что претендентов на новую любовь она будет сравнивать со мной, старым, пенсионного возраста дамским угодником.