Человек-легенда, сам немало проработавший во вражеском окружении на нелегальном положении, только покачал головой.

— Сочувствую. Взвалили на новичка-одиночку какую-то явно серьёзную задачу. А какую, кстати?

— Ой, совершенно пустячную! — не удержался я от ёрничества. — Всего лишь предотвратить крах СССР. Ну, или минимизировать последствия этой катастрофы, если её всё-таки не удастся избежать.

— И ты согласился? — приподнялись вверх густые, почти брежневские брови.

— А у меня был выбор? Впрочем, был. Либо спокойно дожить отпущенные мне месяцы, либо оказаться в собственном юном теле, пусть и с серьёзным риском для жизни (таковы уж были условия легализации), и, если не справлюсь с задачей, кстати, полностью соответствующей моим убеждениям, просто прожить жизнь заново. Но уже зная очень многое из истории будущего. Какой выбор сделали бы вы на моём месте?

Пока мы плелись «нога за ногу», «Жопарик» переехал метров на двести вперёд нас и снова остановился. «Хвост», зараза, даже не скрывается.

— Меня, Миша, почти всегда «пасут», как ты выразился, — снова поменял тему Судоплатов. — Всё-таки носитель серьёзнейших государственных секретов, не имеющих сроков давности. Которые, как оказалось, в недалёком будущем станут доступны любому мальчишке.

Генерал, пока ещё так и не добившийся реабилитации, разочарованно вздохнул.

— Во-первых, далеко не любому, а во-вторых, далеко не все. Даже мне, когда готовили к встрече с вами, позволили ознакомиться лишь с маленькой частью вашего досье, всё ещё засекреченного. Без особых подробностей известны только самые громкие операции с вашим участием: «Утка», «Монастырь», «Березино», ликвидация лидеров украинских националистов, ОМСБОН.

— Вот потому я тебя и не могу пригласить к себе в гости, что без подробностей, которые, подчас, намного важнее самих фактов. Хотя мне было бы очень интересно поговорить с тобой.

Судоплатов опустился на уже знакомую скамейку и похлопал по ней ладонью, приглашая присесть рядом.

— А ещё ты не москвич, по одежде видно. И это, с одной стороны, хорошо, а с другой плохо. Хорошо, потому что сложно проследить, где ты живёшь, но в то же время, можно взять под наблюдение на вокзале, если решат проверить мои контакты с тобой.

— На то, чтобы я перестал быть интересен в качестве контакта с вами, Павел Анатольевич, тоже есть противоядие. Нужно сыграть на опережение. Завтра ведь вы наверняка будете на заседании какой-нибудь ветеранской организации. Вот и озвучьте «инициативу одного случайно встреченного юного ленинца». Ни для кого ведь не секрет, что участников войны с каждым годом становится всё меньше, многие уже не в состоянии выйти на праздничные мероприятия в честь Дня Победы или памятные в честь дня начала Войны. Вот и предложите ветеранам приносить на такие митинги и особенно шествия фотографии боевых друзей, которых нет с нами или они не могут прийти. Простые граждане могут принести фото погибших или уже умерших родственников.

— Интересно, — загорелись глаза чекиста.

— У нас именно этим, привлечением к увековечению памяти участников Великой Отечественной войны, удалось сплотить людей. Идея одного сибирского журналиста, названная «Бессмертный Полк», собирает миллионы людей во всём мире. Ведь даже сейчас отдельные уроды говорят, что если бы красноармейцы не сражались так геройски, то мы бы ездили на «Мерседесах» и пили баварское пиво. А ко времени, из которого я попал сюда, подобных тварей развелось многократно больше. Нельзя позволять распространяться такой погани! «Наверху», конечно, очень не любят инициативу «снизу», но против такой инициативы со стороны ветеранов никто даже и не пикнет. В этом году, конечно, уже поздно, но к 9 мая следующего года идея «выстрелит».

— «Бессмертный Полк». Хорошее название! А ведь ты прав. Прав во всём. Я тебя, Михаил, в этом поддержу без каких-либо оговорок.

— Я на авторство не претендую. Наоборот, по понятным причинам предпочитаю остаться неизвестным. Но если вы поможете запустить такое важное дело, это уже сработает на выполнение моей задачи.

— Вот завтра на встрече со «своими» я это и предложу.

Кажется, этот человек, перенёсший в жизни столько испытаний, «обрёл второе дыхание», единственный зрячий глаз светится живым интересом.

— Кстати, а почему у вас вдруг решили, что к Свердловску причастен именно я? — после пары минут размышлений задал неожиданный вопрос Павел Анатольевич.

Я только развёл руками.

— Мне сорока принесла на хвосте, что сердечный приступ у известного тебе лица случился после его встречи в штабе Уральского военного округа с каким-то гостем из Москвы. Что-то связанное с махинациями при строительстве здания обкома.

Кажется, я уже начинаю запутываться…

29

Какая очаровательная сцена ревности! У меня аж от умиления губы в улыбку сами по себе расползаются.

— Если бы можно было, я бы тебе за это по морде дала! Ты именно такой бессовестный бабник, как рассказывал!

Личико, покрытое малиновыми пятнами, пылает гневом, голос подрагивает то ли от возмущения, то ли от обиды. А может, и от того, и от другого. Ещё бы! Ей ведь доложили, что я не только возвращался из города, сидя на одном сиденье автобуса с Ваулиной, а ещё и проводил часть дороги от остановки. При этом очень мило «ворковал» с девицей всё это время.

— Спасибо, солнышко, за заботу о моей многострадальной головушке.

— Он ещё и смеётся!

— Да не смеюсь, а радуюсь тому, что ты переживаешь за меня, за моё здоровье. Может, всё-таки зайдёшь в гости?

— Ноги моей у тебя больше не будет, предатель!

— Я тебя тоже обожаю!

— Пусти, дурак, люди же увидят!

Нет, так нет.

— А я тебе хотел похвастаться колонками, которые собираю.

— Любке Ваулиной хвастайся. Она же взрослая. Это я ребёнок, как ты меня там, на фестивале, назвал.

Припомнила-таки ту стычку с дембелем-десантником! Тогда, напуганная, промолчала, а теперь, когда «говно кипит», припомнила. Ну, такая уж женская натура — в гневе вспоминать абсолютно всё, в чём можно обвинить мужчину.

— Не трогай меня, бабник!

Это я попытался взять подружку за руку, чтобы всё-таки завести во двор. Фыркнула, отскочила и решительно пошагала прочь с гордо поднятой головой. Ничего страшного, пусть остынет, потом всё уладим.

С Любой мы начали «ворковать» даже не в автобусе, а на конечной Автозавода, как называют автостанцию на Предзаводской площади, два продолговатых приземистых здания, соединённые перекрытием из бетонных плит, под которым можно укрыться от дождя или солнца. В одном здании находятся диспетчерская и касса, а в другом — зал ожидания и вечно смердящий, загаженный общественный туалет типа «дырка в полу» с несколькими «кабинками». С одной стороны от зданий встают под посадку городские автобусы, у которых маршрут идёт от завода (потому и «конечная»), а с другой останавливаются идущие от вокзала пригородные. Включая «наш», № 388, Миасс — Атлян. Стоимость проезда до конца маршрута на нём от вокзала 35 копеек, а от «конечной» на пять копеек дешевле. При цене поездки на городском автобусе 6 копеек. Позже узнал, что в крупных городах европейской части СССР проезд на автобусе и троллейбусе стоил на копейку дешевле, чем на Урале, а на трамвае, самом дешёвом городском транспорте, везде был «троячок».

Легендарные «кассы самообслуживания»? Да, использовались в городском транспорте повсеместно. С непременной трафаретной надписью над ними: «Совесть — лучший контролёр». Но имелись и «не лучшие» контролёры, проверявшие наличие у пассажиров билетиков, отрываемых тоже самостоятельно. Причём, на каждом таком билетике распечатывался уникальный номер, и предъявить билет, полученный в другом автобусе, было невозможно: первые три цифры шестизначного номера отличались. Кроме касс, на некоторых маршрутах работали и кондукторы, либо сами ходившие по салону, либо, в час пик, регулярно покрикивающие на пассажиров со специально выделенного для них высокого сиденья: «Передавайте за проезд!»