— Думаешь, это так просто — рулить на машине? Учиться и учиться надо! Думаешь, сможешь?

Эх, папуля! Ну, не могу я тебе рассказать, что в предыдущей жизни я за рулём «съездил до Луны и обратно». Если по километражу считать.

— Так ездил же уже. Сергей Колосов, когда я на его Урале с полуприцепом половину дороги от Урал-Дачи до Зелёной Рощи проехал за рулём, мне прямо сказал: «Шофёром будешь». Не веришь, так давай, когда дядя Ваня или Герасим в гости к деду приедут, попросим, чтобы проэкзаменовали.

В общем, выложил свои наполеоновские планы. Никакой конкретики в ответ не услышал, но на это я и не рассчитывал: слишком уж смело, пусть обдумает то, что я на его голову вывалил. И пусть привыкает к тому, что мыслю я уже вовсе не детскими категориями. Тезис об «изменении личности вследствие поражения мозговых тканей» — отличная штука!

7

С папой мы расстались в Атляне. Он, зайдя в интернат и выслушав от заведующей, Клары Францевны, отзывы обо мне (положительные, если без ложной скромности) и дождавшись школьного автобуса, укатил домой, а я остался ночевать: надо же навёрстывать пропущенные уроки. А в субботу с улыбкой наблюдал, как в наш «Уралец» грузятся Богданова и Рая, поменявшаяся с подъехавшим на «Москвичёнке» отчимом сумками: она ему школьный портфель, а он ей застёгнутую на замок хозяйственную. А я-то что? Я ничего! Это Ольга подружку в гости пригласила, а та не отказалась от приглашения!

В баню я снова первый. А после неё — на лавочку, вкопанную на краю террасы, возвышающейся над плацом бывшей казармы. Там уже Штерн с гитарой и девчонки. Примчались даже минут на пять раньше назначенного времени, и Вовка уже бренчит про самого симпаатишного во дворе парня из сто седьмой квартиры и красавицу Таньку, которую тот игнорировал. Богданова млеет, Райка с интересом слушает. Потом притопали Ринатка, Колька Ванюшин, Танька Никитина. Места на лавочке не хватает, и Татьяна, стреляя глазками в вызвавшегося ей помочь Кольку, принесла из дома скамейку.

Штирлиц, кажется, выдохся с дворовым репертуаром, и я попросил инструмент.

— Дай, я тоже попробую.

— А ты разве умеешь?

— Да чуть-чуть подучился, пока в больнице лежал. Там сосед попался, который вообще, как бог, играет.

Ага! В больнице. Знал ведь, что у меня впереди вторая жизнь, вот и брал перед ней уроки у руководителя студии детских ВИА, широко известного в узких кругах под псевдонимом «Папа Джек». Гитара у Вовки, правда, настроена абы как, а моторика пальцев у меня четырнадцатилетнего, совершенно не наработана. Но аккорды помню отлично. Фальшивлю в музыке, но вытягиваю голосом, хотя мой сочный, «оперный» баритон, от которого балдели многие женщины, ещё окончательно не сформировался.

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены.

Тих и печален ручей у янтарной сосны.

Пеплом несмелым подёрнулись угли костра.

Вот и окончилось всё — расставаться пора.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Крылья сложили палатки — их кончен полёт.

Крылья расправил искатель разлук — самолёт,

И потихонечку пятится трап от крыла, —

Вот уж, действительно, пропасть меж нами легла.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Не утешайте меня, мне слова не нужны,

Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны, —

Вдруг сквозь туман там краснеет кусочек огня,

А у огня ожидает, представьте, меня!

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

— Сам сочинил? — неожиданно спрашивает обалдевшая Муртазаева.

— Да ты что⁈ — даже возмущаюсь я. — Нет, конечно. Это автор и исполнить, художник, журналист, киноактёр Юрий Визбор. Тот самый, который Бормана сыграл в «Семнадцати мгновениях весны». А в этом году, как этот мой больничный знакомый сказал, будет сниматься вместе с Высоцким в новом пятисерийном фильме про милицию.

Зацепились языками про Владимира Семёновича, которому осталось жить чуть больше двух лет. Ясное дело, подавляющее большинство его песен никто не слышал. Только то, что изредка передают по радио, крутят по телевизору и продают на синих квадратных гибких пластинках, «нарезаемых» в «студии звукозаписи» на базаре. Наидряннейшего качества, годных к воспроизведению исключительно на не менее дрянных бытовых проигрывателях.

— Ну, его вообще никто другой спеть не сможет! — вздыхает Вовка. — Я пробовал: бесполезно.

— Есть у него несколько песен, которые можно спеть, не портя их, — пожал я плечами. — Могу даже сейчас попробовать. Правда, подыграть не сумею: не выучил ещё аккорды. Со временем куплю гитару и выучу.

Начинаю негромко, даже немного таинственно:

Здесь лапы у елей дрожат на весу,

Здесь птицы щебечут тревожно.

Живешь в заколдованном диком лесу,

Откуда уйти невозможно.

Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру,

Пусть дождём опадают сирени —

Всё равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели.

Теперь можно чуть-чуть ускорить темп, но громкость прибавлять ещё рановато.

Твой мир колдунами на тысячи лет

Укрыт от меня и от света.

И думаешь ты, что прекраснее нет,

Чем лес заколдованный этот.

Пусть на листьях не будет росы поутру,

Пусть луна с небом пасмурным в ссоре, —

Всё равно я отсюда тебя заберу

В светлый терем с балконом на море.

Теперь начинаю ускоряться, выделяя рубленые фразы и, как бы ненароком, поглядываю на Раю.

В какой день недели, в котором часу

Ты выйдешь ко мне осторожно?

Когда я тебя на руках унесу

Туда, где найти невозможно?

Теперь уже ору почти во весь голос. Нет, не ору, просто именно громко пою, вложив в интонации максимум решительности.

Украду, если кража тебе по душе, —

Зря ли я столько сил разбазарил?

А заканчиваю снова тихо, глядя на одноклассницу и вложив в голос умоляющие нотки.

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял!

— Бли-и-ин! Я даже не знала, что ты умеешь так классно петь!

Это Богданова. Ей согласно кивает Танюха, моя соседка и дальняя родственница.

— А ещё что-нибудь? — спрашивает подошедший Ванька Ванюшин, старший брат Николая.

— «Афанана» точно не смогу, — заржал я, а следом за мной все «зелёновские».

Если Колька невысокий, то Иван вымахал за метр восемьдесят. Но такой же худой, из-за чего парня прозвали Жердяем. До тех пор, пока он не «влюбился» в песню Африка Симона «Хафанана». Не просто «влюбился», а готов был её слушать день и ночь. И даже умудрился вывесить на окошко динамик от какого-то сломанного аппарата, чтобы радовать соседей хрипами и скрипением динамика, включенного на максимально возможную мощность. Исполняющего, разумеется, ванькину любимую песню. С тех пор он стал у кого «Ивана кукарела», а у кого — «Афанана».

Ничего, ребятушки. Недолго осталось до того, как я начну прививать вам хороший вкус к музыке и пению.

— Да песен-то я много разных знаю. Только приятнее их под гитару петь. А я пока, — развёл я руками. — Пока я не волшебник, я только учусь. Кстати, знаете, что в начале июня у нас в Миассе, на Ильменском озере будет проходить уже шестой по счёту фестиваль самодеятельной песни?

— Что значит «самодеятельной»? — не понял Ринат.

— Ну, тех песен, которые поют те, кто их сочинил. Чаще всего — именно под гитару. Не только на сцене, но и у костров, в палаточных городках. Если экзамены не помешают, я обязательно в этом году туда поеду! Хотя бы на одну ночь.

— Как на ночь? — удивилась Никитина. — А там разве люди не спят?

— Заставишь их спать! Там несколько тысяч человек собирается, многие всю ночь булдачат.

— Класс! — загорелись глаза Раи.

— Там просто обалденно! И я даже знаю, какая песня там в этом году займёт первое место, — подпускаю я в голос интриги и начинаю перебирать струны.