Но и без пугалок у Раи впечатлений было море: весь путь под землёй проделала, вцепившись в мой локоть. Не держала под руку, а именно вцепилась.

А я опять был экскурсоводом. Тут стояли стойки с аппаратурой, сюда загоняли машины-ракетовозы, вон там крутился один радиолокатор, а на горе Любви в камне вырублена площадка для другого, дальнего обнаружения. А ещё в 1960-е среди боеголовок ракет существовали заряды «спецбоеприпасов», маломощные, всего в пару килотонн, атомные бомбочки для борьбы с плотными формациями вражеских бомбардировщиков.

— И здесь они тоже были? — округлились глаза девушек, никогда о таком не слышавших.

— А кто его знает. Мне об этом не докладывали. И никогда не расскажут: всё, что связано с атомным оружием, засекречено до невозможности. Знаю только, что в принципе такие боеприпасы существовали.

Даже легенду рассказал про то, что под холмом, примыкающим к «бомбоубежищу», есть скрытые до сих пор законсервированные помещения. И про то, как мы года четыре назад поверили в байку о том, что возвращаются ракетчики, и полночи «караулили» их у костра. Пока нас не разогнали по домам рассерженные родители.

— Миш, свози Раю ещё куда-нибудь, мы же с Вовкой уже всё видели…

Так бы сразу и сказала: «нам потискаться хочется, а вы при этом будете лишними».

— Свожу, конечно. Ну, что? Поехали, сходим на гору Любви?

9

Забираться в гору Любви (местная легенда гласит, что название она получила из-за того, что солдатики лазили на неё, чтобы без лишних свидетелей почитать письма от любимых девушек) в лоб с непривычки весьма сложно — склоны у неё очень крутые. Но я знаю путь, по которому до половины подъёма можно заехать на мотоцикле. Только всё равно, добравшись до гребня на вершине, мы тяжело дышим.

Мало того, что гора крутая, она ещё и подковообразная. И растительность на ней распределена своеобразно. Северный склон — березняк. Северо-западный и западный покрыт только травой: постоянные ветры убивают любые деревца. А вогнутая южная часть этой барханообразной горы заросла хвойным лесом.

— Ой, смотри, тут ещё сугробы!

— Остатки уже. Склон тут очень крутой, ветром весь снег с проплешины сдувает туда, и получается почти вертикальная снежная стена, высотой метров двадцать. Знаешь, как здорово по ней на спине катиться⁈

У одноклассницы глаза по блюдцу.

— Это же страшно! Скорость, наверное, сумасшедшая.

— Ага. Зато ощущения обалденные.

— А как назад выбираться?

— Выбиваешь руками и ногами лунки в плотном снегу и карабкаешься по ним, как по лесенке…

Рая поворачивается назад, на северо-запад.

— Ого! А что это за здоровенная гора?

— Кажется, Зюраткуль. У её подножья слева — самое высокогорное в области и очень красивое озеро с тем же названием. Его ещё называют «Сердце-озеро». Посмотрела? А теперь пойдём, я покажу знакомые тебе места.

Нет, не Зелёную Рощу, которая с высоты выглядит крошечной проплешиной в море тайги. Ещё не зелёном, не распустившемся листвой море.

— Смотри: вон твой Атлян, вон гора Маяк, чуть ближе — Урал-Дача…

Девушка явно прибалдела, любуясь видом, открывшимся на широкую долину. Но, хоть сегодня и первый майский день, в спину тянет очень свежий ветерок. Настолько свежий, что Райка начала поёживаться. Топать вниз не хочется, поэтому я расстегнул куртку, встал вплотную к её спине и прикрыл девушку полами с боков. А руками обхватил сзади, сцепив ладони на её животе.

Напряжённую борьбу в юной, хотя и умненькой девичьей головке я ощутил почти физически. С одной стороны, я забочусь о ней, а с другой — откровенно обнимаю. Это очень приятно (ведь правда же, приятно!), а с другой — как бы покушение на девичью честь. Что же выбрать? Оттолкнуть, отодвинуться или не обратить внимания? Он же не наглеет. Да и со стороны никто не видит. Даже лучшая подруга…

А меня, взирающего с высоты «умственного» возраста, так и подмывает воскликнуть: «О, времена, о, нравы!». Причём, с изрядной долей восхищения. Возраст моей одноклассницы и время такие, что лозунг «умри, но не дай поцелуя без любви», на котором воспитывали наше поколение, ещё не превратился в пустой звук. Нам всё это прививалось с младых ногтей, с того момента, как мы начали осознавать в себе разницу между мальчиками и девочками. Пацаны — защитники и «джентльмены», девчонки — хранительницы семейного очага и целомудрия. Сколько подобных «глупых банальностей» (с точки зрения молодёжи рубежа тысячелетий) я прочитал в украшенных цветочками и сердечками девичьих «альбомчиках», куда они записывали тексты песен «про любовь» и сладенькие стишки! Да что там «прочитал»? Сам же писал в блокнотик громкие цитаты из произведений мировой классики. Всяческие «Охвелия, о, нимхва!», «О, женщины! Вам имя — вероломство». И даже «Вы в ответе за тех, кого приручили», ставшую моим жизненным принципом.

Да, эрозия этих ценностей, которые позже назовут традиционными, уже началась. Кое-кто без любви уже запросто даёт не только поцеловать себя, но и… вообще даёт. Только это обычно делается не в среде живущих в патриархальных сельских условиях, где подобное — пока редчайшее исключение, а в городе. И чем больше город, тем чаще такое случается. Да о чём говорить, если к пятнадцати-шестнадцати годам способностью испытывать наслаждение от секса обладают единицы из сотен девушек. В отличие от пацанов, у которых гормоны просто клокочут.

Кстати, про гормоны моего мальчишеского тела… Моё лицо торчало прямо над ухом всё ещё не шевелящейся Раи, и когда ветер на секунду стих, до ноздрей дошёл тревожащий тёплый запах девичьего тела. Кры-ыша-а! Ты куда? Еле-еле взял себя в руки…

Ещё минуты две стояли молча, потом Муртазаева, вздохнув и чуть повернув голову, негромко спросила:

— Мы поедем куда-нибудь ещё?

— Я собирался тебя свозить на ещё одну горку, не такую высокую, как гора Любви, но тоже красивую. Едем?

— Ага…

Отсюда да Шапочки или, как её иногда называют, Красной Шапочки (нет ничего на ней красного, но кому-то нравится именно это название), всего чуть больше двух километров по ещё неплохому грейдеру. Это к началу двадцатых годов следующего века дорогу в нескольких местах так размоют ручейки, что не везде можно будет рисковать форсировать эти промоины на вседорожнике без лебёдки. А особо крупные колдобины придётся объезжать по лесу. Дорога хорошая, но я не спешу. Растягиваю кайф. Дело в том, что до сих пор Рая во время езды держалась за хлипкую штатную лямку, предназначенную именно для этого, а перед тем, как мы начали спускаться с горы, обхватила меня сзади за талию. И теперь я, старый пенёк, с удовольствием ощущаю сквозь ткань куртки, как на неровностях мне в спину упруго упираются её небольшие груди. Вызывая давным-давно забытые ощущения.

Шапочка — отдельно стоящая каменистая конусообразная горка. Небольшая, метров сорок в высоту. Причём, на четверть этой высоты я тоже спокойно заехал на мотоцикле. Прислонил «Восход» к берёзке, и мы потопали вверх. Вид с горушки абсолютно проигрывает виду с горы Любви. Здесь можно просто сидеть на вершине, свесив ноги с невысоких скальных выходов, слушать раскатисты «трели» дятлов, щебетание птах и любоваться оживающим весенним лесом. Проще говоря, медитировать, хоть это слово ещё не вошло в широкий обиход. Войдёт, недолго осталось до того момента, когда исправится ситуация, описанная Раневской: жопа есть, а слова нет.

Здесь даже ветра, постоянно напрягающего на горе Любви, не чувствуется, так что сидим мы на моей скинутой курточке и млеем на солнышке от его ласкового тепла. Впрочем, сидит сейчас только Райка, а я уже полулежу, лениво комментируя, какие-то её слова. Мирно так общаемся, дружелюбно. И куда только подевались её вечные напускные холодность и высокомерие?

А, была-не была! Что я, собственно, теряю? В общем, залёг я на земле во весь рост, а голову положил на бёдра девушки, обтянутые коричневыми шерстяными гамашами, почти на коленки положил, но в её возрасте это всё равно психологический шок. С которым она, впрочем, успешно справилась. Не мгновенно, после нового приступа душевных терзаний, но справилась. И вот тоненькие пальчики скользят по моим шрамам, уже прикрытым отрастающей шевелюрой.