Все два километра, пока мы ехали до трассы, известной ныне как М5, Рая сидела на коленях у Ольги: автобус был полнёхонек, учитывая моих родителей и ещё пару женщин, которые ездили в город по делам. А выходя при остановке, сделанной по просьбе Богдановой, мило улыбнулась, помахав ей ручкой и даже на мгновенье не переведя на меня взгляд. Еле сдержался, чтобы не рассмеяться из-за этого.

4

Как там в «Волшебнике из страны Оз»? «Дом, милый дом»! В середине «десятых» Зелёную Рощу снесут бульдозерами, и от бывшей солдатской казармы, где сейчас живёт наша семья, останутся только бетонные плиты пола. А я буду видеть посёлок во сне даже после шестидесяти лет. Приезжать туда, чтобы пожить пару деньков в обветшавших, но всё ещё жилых домах. Или в отстроенных заново. Зачастую — вовсе не в нашей квартире, когда-то, до ликвидации ракетной «точки», бывшей кабинетом командира части.

Оказалось, я совсем забыл обстановку квартиры! Раковину с краном, подведённым от батареи отопления, помню. Очаг со встроенной в его стенку духовкой помню. Дощатую перегородку, отделяющую «кухню» от нашей с братом «спальни», помню. Вид на волейбольную площадку под окном, сараи и одноэтажные четырёхквартирные дома помню. Стол с лавкой возле него, на которой мы с братцем сидели, когда ели, помню. Два кресла и репродукцию картины «Дети, убегающие от грозы» в массивной раме, висящую в комнате родителей, помню. И всё! Остальное выветрилось из памяти за четыре с половиной десятка лет. Цвет стен и пола, лампочки, марка чёрно-белого телевизора, вешалки для верхней одежды, посуда…

Не успел толком переодеться после дальней дороги, как примчалась бабушка. Маленькая-маленькая, если сравнивать с моими метр восемьдесят. Да ещё, кажется, уже с парой сантиметров сверх них. Через год, на военкоматской приписной комиссии мне намеряют 187 сантиметров, а в десятом — на сантиметр ниже, из-за чего однокласснику будут ржать: «наверное, ноги перед комиссией помыл». Маленькая, щупленькая, почти всегда повязанная платком: в это время в деревне «неприлично» ходить с непокрытой головой. Особенно — женщинам. Да и погода ещё отнюдь не летняя.

Опять слёзы… Старший внук попал в беду, и бабуля за меня переживала. Снова вопросы о самочувствии.

— Если не считать, что голова почти постоянно болит, то всё нормально.

Как мне обещал генерал, от постоянных головных болей я избавлюсь только через месяц-полтора.

— Придётся терпеть ради возможности прожить вторую жизнь.

Вот и терплю, если анальгина под рукой нет.

Деревенское хозяйство сидеть сиднем не позволят, поэтому отец, едва переоделся, помчался носить воду в баню: и мне, и ему надо отмыться после поезда и больнично-гостиничного бытия. Братцу, всю дорогу сидевшему рядом со мной (мама всё-таки ушла сидеть на капот двигателя автобуса, чтобы лучше видеть дорогу), тоже нашли какое-то занятие. Один я остался на растерзание мамы и её матери. Тоже терплю бесконечные вопросы, многие из которых идут даже не по второму, а по четвёртому-пятому кругу.

— Может, спать пойдёшь? — наконец-то замечает мамуля моё состояние. — Устал, наверное, с дороги.

— Устал. Но потерплю, иначе и баню просплю, и ночью спать не смогу. И так с этими больницами весь режим перекрутил.

Баня уже топится, и меня в неё, ещё не совсем прогревшуюся, провожает папа. Бдит, чтобы плохо не стало. Да я и сам понимаю, что пару месяцев никакого паренья до изнеможения мне не видать. Так, чтобы выскочить из бани, поваляться в сугробе и бежать назад, ощущая на плечах не холод от снега, а просто то, что что-то тяжёлое на них лежит. После такого хлещешь себя веником, а жара не чувствуешь. Очень хочется, но нельзя! Да и где вы, сугробы, в которых можно искупаться после парилки? Вторая половина апреля на дворе, если груды снега и сохранились, то в лесу в оврагах или на северных склонах горушек.

Спал мёртво! Видимо, сказались и усталость, и баня. Но когда подорвался в «отдельно стоящее здание, обозначенное на плане буквами Мэ и Жё», мама уже на ногах: вчера корову доила бабушка, чтобы мамуля могла встретить меня у поезда, а сегодня «праздник закончился», и ей нужно было бежать обихаживать Красулю самой. Пока надевал растоптанные башмаки без шнурков, используемые в качестве «дворовых тапочек», и накидывал на плечи куртку, из которой уже вырос, успела меня потрепать по голове: всё ещё переживает. А когда вернулся «с горки» (тот самый туалет стоит на пологой террасе метрах в семидесяти от казармы, и бежать к нему надо, помимо небольшой пологой лесенки, ещё и по тропинке в горочку), тут же со словами «в больнице же такого тебе не наливали» попробовала всучить мне кружку с ещё тёплым молоком. Пришлось отказаться: знает ведь, что я люблю холодненькое. Но парное полезнее, вот и пытается «поспособствовать скорейшему выздоровлению» первенца.

После плотного семейного завтрака (сельская жизнь подразумевает тяжёлый труд, вот и стараются родители с утра запастись калориями) помчался к Богдановой за домашним заданием. Ближе было бы, конечно, постучать в соседнюю с нашей дверь коридора, где живут Штерны, но Штирлиц — тот ещё раздолбай, в учёбе едва-едва тянущий на троечки, вполне мог чего-нибудь не записать.

Николай Петрович возится возле железного гаража с машиной. Ага, «великий директор», у которого даже «тачка» не лучшая в посёлке: пару лет назад купил Луаз. С высоты грядущих лет в голову приходит мысль: а ведь он — честный мужик, не ворует. Думаете, при дефиците в сельской местности телег и саней, которые производит наш завод, нельзя было бы часть продукции пускать «на лево», а денежки за неё класть в карман? В Союзе всего три завода, выпускающих конные сани и телеги, причём один из них находится аж где-то в Закарпатье. Но ведь не делает этого, живёт скромно, пользуется уважением народа, хоть его и «величают» за глаза Князем. Но это, скорее, за манеру держаться: мужик он грамотный, уверенный в себе, волевой.

Привычно ответил на вопросы о здоровье, и дядя Коля махнул рукой:

— Дома Ольга, иди…

«Хоромы’Богдановых — обыкновенная 'двушка» «хрущёвского» типа, только без санузла. С малипусенькой кухонкой и проходной комнатой. Да и все квартиры в четырёх четырёхквартирных домах такие же. Половина однокомнатных, половина двухкомнатных: это бывшие дома офицерского состава зенитно-ракетной «точки». Точнее, запасных позиций дивизиона. А много ли солдат нужно для охраны территории? Соответственно, и офицеров.

— Ты чего вчера до Райки докопался? — проворчала Ольга, когда я закончил переписывать в дневник расписание уроков на неделю и домашние задания.

— Я??? Докопался??? Да у меня просто настроение хорошее было, когда я вас обеих увидел! Уж нельзя и пошутить при встрече с симпатичными девчонками. Тем более, так давно вас не видел…

— Ну, а чего ты тогда начал её смущать? Втрескался, не втрескался…

— Оль, ну начнём с того, про «втрескался» она первая начала. А во-вторых, ты-то чего завелась? Ревнуешь, что ли?

Глаза Богдановой прищурились.

— А если в морду?

Девушка она пока вспыльчива, резкая. Это со временем её судьбинушка помнёт, и характер станет помягче. А в этом возрасте и впрямь может кулаком приложить, если её действительно достать.

Господи! А кого из нас судьба не помнёт? Ни одного одноклассника не знаю, у которого жизненный путь будет устлан ковровой дорожкой.

— Не, меня по морде бить нельзя, — захохотал я. — Помнишь, как Колобок с Чебурашкой побоксировать решили? Чебурашка говорит: «Чур, по ушам не бить», а Колобок добавляет: «По голове тоже». Морда — это голова, а она у меня с заплаткой.

— Как это? — отреагировав на детский анекдот усмешкой и, кажется, чуть «отмякнув», удивляется Ольга.

— Во-первых, пуля в черепушке дырку оставила, а во-вторых, когда пулю доставали, эту дырку расширили. И чтобы мои мозги не выпадали при физических воздействиях, прикрыли эту дырку титановой пластинкой на скобках. А если говорить про ревность, то для меня не секрет, что в твоих глазах я Штирлицу не конкурент.