Мы с Раей едем стоя, прижатые друг к другу стиснутыми, как сельди в банке, людьми. Её немного укачивает от духоты (не помогают даже открытые настежь форточки), поднимающейся от грейдированной дороги, которую закатают асфальтом только через несколько лет, пыли и вони от вечногорящей свалки. Но держится. Наконец, основная масса пассажиров вывалила из автобуса на конечной автозавода, и до вокзала мы едем сидя, в полном комфорте.
Одноэтажный вокзал, пока ещё не носящий уточнения «старый», уникальное здание, построенное на рубеже веков из камня с названием миаскит, данного в честь города, около которого открыт сей минерал. Это разновидность гранита, в котором полевой шпат замещён нефелином. Вокзал за лет восемьдесят своей истории повидал многое. И знаменитые «миасские эксы», самые масштабные ограбления большевиками царской казны, и чехословацкий мятеж (на здании даже есть памятная табличка с фамилиями убитых мятежниками телеграфистов), и «золотой поезд Колчака», и наступающие вдоль железных дорог войска Блюхера, и перевозку «живой человеческой тягой» на будущий автозавод станков эвакуированного завода ЗИС.
Автовокзал рядом, буквально на соседней террасе от выхода из железнодорожного именно там я «в первой жизни» виделся с Раей перед случившимся с ней несчастьем. Нам надо купить билеты до Карабаша и дождаться отправления автобуса.
В Карабаш идёт такой же ЛАЗ, но людей в нём немного, и мы уютно устроились рядышком по левой стороне автобуса: долгое время нам тащиться вдоль Ильменского хребта, тянущегося справа от дороги, а пялиться на лес неинтересно, куда приятнее вид на горную долину и синеющие вдалеке вершины.
Первая краткая остановка — рядом с только-только открывшимся Электромеханическим техникумом. В автобус подсаживаются новые пассажиры, но в нём всё равно есть свободные места. Ехать долго, больше часа, так что приходится развлекать подружку: почему так названы деревни Северные Печи, Новотагилка, в народе ещё именуемая Коробковкой, Новоандреевка. Рассказывать о Французской горке близ деревушки Наилы, где французские концессионеры до революции добывали какую-то ценную руду.
В Новоандреевке асфальт закончился, и ЛАЗ окутался клубами пыли, поднимаемой колёсами на грейдере. На подъездах к Карабашу за окном поплыли ужасы отравленной долины речушки Сак-Елга. В 2004 году в рамках детской исследовательской экспедиции, одним из организаторов которой я был, наши подопечные намеряли в её воде 4 грамма железо-сернистых примесей на литр воды. Убойная доза! Поэтому вокруг кроваво-красных луж и самого течения этого ручья ничего не растёт, из земли торчат лишь «законсервировавшиеся высоким содержанием минералов» пеньки. Жуткое зрелище рукотворной экологической катастрофы! В начале 2020-х Карабашский медеплавильный завод вынудили провести рекультивацию этого ужаса, но дело так и не довели до полного завершения работ, хотя ситуация значительно улучшилась.
Сама частная застройка «старого» Карабаша тоже вызывает отнюдь не идиллические впечатления: почерневшие домишки, двухэтажные деревянные бараки. И всё это на фоне абсолютно лысой, без единой травинки, горы с пеньками выжженных серной кислотой деревьев. Дело в том, что с момента основания завода в «нулевые» годы двадцатого века, он работает без очистных сооружений, и из труб поднимается сернистый газ, возникающий при выплавке меди из руды. В туман и дождь, соединяясь с влагой в воздухе, газ образует серную кислоту, выжигающую растительность и отравляющую людей: те самые пресловутые кислотные дожди. Сейчас в стороне от завода строится «новый» городок, куда переселяют жителей улиц, прилегающих к вредному производству.
Нам повезло с тем, что не пасмурно и не дождливо. В сырую осеннюю погоду воздух откровенно пахнет серной кислотой, а при порывах ветра со стороны труб начинает душить кашель.
К «радиосвалке» от местного автовокзала нужно возвращаться около километра. Это огромная, метра под три высотой, куча печатных плат и целых панелей телевизоров, радиоприёмников и прочих электронных приборов. Причём, она не одна такая. У Раи — «квадратные» глаза от увиденного. А я брожу по периметру этой кучи и отбираю достойное моего внимания. В первую очередь — печатные платы с транзисторами. Их немного, поскольку в телевизионной технике век полупроводников только начался, а уж испортившейся полупроводниковой техники и того меньше. Второй критерий отбора — большое количество пассивных элементов: резисторов, конденсаторов. Их всегда надо больше, чем транзисторов и микросхем, так что буду выпаивать и сортировать по номиналам.
Я не жадничаю. Просто знаю, что в других местах может попасться что-нибудь и «повкуснее». Так что, утолив первый деталелюбительский зуд, я веду подружку дальше, к эстакадам, с которых и вываливают содержимое вагонов с «медесодержащими отходами». И сразу вижу, что мне сегодня подфартило: вагон пришёл не только с платами сломавшихся древних телевизоров, но и с «кубиками» спрессованных ради уменьшения объёма плат более современной звуковоспроизводящей аппаратуры. Поломанных плат и безвозвратно испорченных радиодеталей в «кубике» много, но полно и целых. Эх, порезвлюсь!
Затарился достаточно дефицитными деталями неплохо. В том числе, попались какие-то платы то ли из старых компьютеров, то ли из каких-то иных приборов с простенькими, но ходовыми транзисторами. Конечно, часть набранного мной «хлама» перегорело, испорчено, но, как показывает собственный же опыт, подавляющее большинство радиоэлементов исправно. Позднейшее вскрытие (в смысле — проверка тестером) покажет, что есть ху.
По ходу «пьесы» пояснял Муртазаевой, что беру, для чего это пригодится. А сам посматривал на часы. Да, уже пора.
Тот самый вагончик-столовая для работников «удалённой площадки завода» на месте. Через пять минут заканчивается время его работы, и на мой скромный вопрос «а нас накормите?» буфетчица (еду в вагончик привозят, а не готовят на месте) только довольно улыбается. Она будет рада лишней копеечке.
«Открыли» мы эту точку осенью 82 года, когда наши с Женькой Попцовым подруги тоже увязались с нами в Карабаш за радиодеталями. Плотно пообедали мы тогда вчетвером на один рубль!!! Больше всего меня впечатлили шницели, размером с мою ладонь, по 11 копеек. Есть они в ассортименте и сейчас, так что встаём с Раей из-за стола сытые и довольные недорогим, вкусным и сытным обедом.
— Мишка, у меня такое впечатление, что ты здесь уже был: ты всё знаешь, где что находится, куда как лучше проехать и пройти.
— Был, но не в этой жизни, — ухмыляюсь я.
— Нет, я с тебя не слезу, пока ты мне об этой пресловутой «другой жизни» всё не расскажешь!
— Согласен! Но только при одном условии: если мы оба будем голые, я буду лежать на спине и держаться за твою попку.
— Фу, пошляк!
А щёчки-то порозовели от смущения. Девчонка. Стыдливая деревенская девчонка, ещё не испорченная «брызжущим спермой видео» и порнолитературой.
Через полминуты молчания:
— А что, так тоже можно?
Конечно, ей интересно. Возраст такой, что начинает интересоваться.
— Мне кажется, для четырнадцатилетней девочки это какой-то нездоровый интерес, как можно, а как нельзя, — продолжаю я стебаться.
— Мне не четырнадцать, а почти пятнадцать лет. И я уже не девочка, а девушка.
Щёки покраснели ещё сильнее.
— Ты сам первым начал говорить всякие пошлости! И мне тоже кажется странным, что у тебя такие знания по этой теме.
— Так я же старше!
— Всего на шесть дней.
— На ЦЕЛЫХ шесть дней, салага!
— Ах, так? Тогда ты…
— Я знаю: пошляк, дурак и бабник, ты мне это уже говорила. А я говорил и готов снова повторить, что тоже тебя обожаю.
Зато с темы обсуждения «другой жизни» слез. И разве может девушка продолжать дуться, когда кто-то говорит, что обожает её?
40
Вернулись домой уже в восьмом часу вечера. Усталые, но довольные. Особенно я, удовлетворивший грех деталелюбительства. Ну, а подружка моя удовлетворила другой грех, чисто женский: если мужчине, чтобы он себя нормально чувствовал, нужно не менее двух часов за день помолчать, то женщине для того же нужно не менее двух часов за день поговорить. Наболтались мы вдоволь за время путешествия, а «положенные» мне два часа молчания я наверстал, оказавшись в «избушке».
