В постель я легла, как стеклянная ваза, до краев налитая ужасом. Тайные мысли нельзя говорить вслух, но вот думать их никто не запрещает. Даже хуже. Эти мысли думаются, даже когда думать не хочешь.

Несколько минут в голове вертелся услышанный разговор, но я усилием воли выключила его и, к своему удивлению, уснула.

Утро встретило меня криками по ту сторону перегородки и развешанных платьев и радостным шепотом где-то совсем близко.

— Проснулась, дочь? — мама выглядела счастливой и посвежевшей.

Рядом с ней сидела благоухающая розовым маслом и духами из дорогой восточной смеси Бетина в шелковом платье со вставками из зеленого крепа. Ей было к лицу.

Она со счастливым визгом бросилась ко мне и повисла на шее:

— Биче! Биче! Ах, как я рада увидеть тебя!

Несколько секунд я разглядывала ее с недоумением, а после спросила:

— Я… думала ты не поедешь на бал.

— Как же не поеду? — шутливо обиделась Бетина. — Мой муж — один из самых сильных воинов королевства, а я, стало быть, одна из самых значимых донн.

Рисуясь, она присела ко мне на самодельную кровать и провела рукой в кружевной перчатке по моим волосам. В темных глазах сияла чистая, почти болезненная радость.

— Абель тебя всё-таки бросил, — сказала она с преувеличенной нежностью. — Ужасная история. Но ты не думай, я тебя не оставлю. У Бруно есть парочка неженатых друзей, и я уверена, кто-то из них согласится взять тебя в жены, если мы соберем тебе некоторое приданое. В деревне Силеджо есть невостребованный кус земли и десять душ крестьян. Немного, но… Выбирать не приходится.

Я приподнялась на кровати и потерла виски, исподлобья разглядывая сестру. Бетина всегда была немножко вредной. Это было одной из причин, почему я переехала в дом Абеля в день совершеннолетия. Меня ждало удачное замужество, титул и самый красивый мужик в южных землях, а Бетину — нищета и унизительная работа горничной в доме Кроцци.

Неприязнь была порождена внешними обстоятельствами.

Охота на виконта Бельченто нас сблизила, но… видимо, не так и сблизила, если сестра пытается победить меня даже сейчас, когда уже и побеждать нечего.

— И тебе доброе утро, Бетина, — хмыкнула невесело. — Может, порадуешься разрыву моей помолвки не так откровенно?

Сестра мгновенно вспыхнула, как спичка, слишком близко поднесенная к огню.

— Все та же стерва. Узнаю. Подыхать будет, а слезинки не уронит, потому что счетные машинки не плачут.

Плачут. Плачут, Бет. Просто ночами и в подушку.

— Прекрати, Биче, — хмуро вмешалась мать. — Извинись перед сестрой.

Я усмехнулась. Когда я была помолвлена с Абелем, мать заставляла извиняться Бетину.

Верно. Неудачливая дочь — горе для семьи. Мы с Бетиной поменялись местами, и настала моя очередь выслушивать упреки.

— Ну, если тебе станет легче, то прости, Бети, — сказала равнодушно. — Абель все сделал ровно так, как ты и хотела в детстве. А теперь, давай повзрослеем. Хватит сводить детские счеты.

Бетина потемнела от гнева, но чудом сдержалась. Формально я была права.

Завтрак во дворце мелкотравчатым не предоставляли, поэтому мы поехали в одну из таверн поблизости, пока там не заняли все места.

К моей радости, ехали молча. Бет злилась, что не смогла получить удовольствия от моих слез, мать — что я отказалась нормально извиняться. Я не злилась. Я хотела, чтобы бал закончился, и мы бы убрались обратно на южные земли.

Чуйка, которая позволяла мне закрывать миллионные сделки, буквально выла от ужаса, требуя подобрать юбки и уматывать отсюда со всех ног.

За стол я усадила себя силой и даже вынудила съесть немного рисовой каши, приправленной базиликом и мелко рубленными, проваренными с сахаром персиками. В любой другой день я бы заинтересовалась рецептом, но не сегодня.

В таверне было весело и шумно.

Только наш столик выделялся траурными лицами. Бетина полыхала неправедным негодованием, наворачивая кашу, и готовилась атаковать. Я чувствовала ее настрой по червоточине в глазах, по резким движениям и кривящимся губкам.

Я мгновенно перестроилась.

— Почему ты не пригласила нас в дом? — спросила поспешно, чтобы сбить у сестры настройки.

Спросила без заднего умысла, но Бет все равно его углядела. Дурная улыбка коснулась розовых губ.

— Кого вас? — уточнила она медленно. — Тебя? Прости, сестра, но репутация Бельченто не позволяет мне звать в дом кого попало. Бруно берут на дипломатическую службу, и отныне на наш дом многие смотрят.

Сказала громко.

За соседними столиками сразу нехорошо встрепенулась общественность, а мать тут же взвилась и отчитала сестру жестким шепотом:

— Бети! Сестры не должны ссориться. Удел сестер — поддерживать друг друга!

— Ты вечно на ее стороне, — уже тоном ниже ответила Бет. Голос ее дрожал и срывался. — Биче то, Биче это, Биче придумала мельницу строить, придумала пекарню открыть. И где она теперь? Выкинули, как вшивого щенка за ворота. Не ссорься со мной, мама, Ведой прошу… Не то мой любимый не посмотрит, что вы моя семья.

Я молча смотрела на Бет. Мы так редко общались в последний год, что я отвыкла от ее язвительных ремарок и обид столетней давности. Но открытый шантаж… Это было достаточно диким даже для обиженной девочки, полжизни мечтавшей о реванше за старую помолвку.

Ввязываться в спор я не собиралась, ставить мать перед отвратительным выбором тоже. Аппетит пропал окончательно.

Лениво поправив легкую вуаль на волосах, я надела перчатки и встала. Бетина и мать мгновенно перевели взгляды на меня.

— Тебе, наверное, и за столом сидеть со мной опасно, — объяснила философски. — Репутацию, конечно, надо беречь.

Я уже выскользнула из-за стула, когда мама поймала меня за рукав:

— Куда ты?

— Прогуляюсь немного. Вернусь во дворец своим ходом.

Неторопливо отступила и вышла на улицу под шипение сестры.

Самое странное, что я искренне понимала Бетину. В той, полузабытой жизни у меня тоже была сестра — тоже младшая. Ей не нравилось донашивать за мной школьные платья, портфели и канцелярию. Потом нравилось брать мои помады и духи, и виновато отводить глаза, если что-то сломалось. Я и заметить не успела, как та оказалась моим секретарем, который контролировал мою жизнь двадцать четыре часа в сутки. Мы плохо уживались, потому что сестра слишком долго была второй.

Вот и с этой Бет мы плохо уживались.

Она не была плохой. Она была травмированной. Но вряд ли я могла бы ей это объяснить. Мне ведь тоже по-своему было несладко. Все, что я получала кровью и потом, после без труда переходило в руки сестры, но я ведь не жаловалась.

Короткая прогулка освежила меня. Встряхнула и перезапустила организм. Вчерашний подслушанный разговор стал казаться страшным мороком: не было ничего, тебе почудилось, Биче.

Ветер бил в лицо, ввинчиваясь в кудри, дергал мягкий край шали. Я начала улыбаться. Солнцу, ветру. А у дворцовых ворот это случилось снова.

Марибет, которую я носила на поясе, закрутилась на цепочке, как грешник в петле:

«Уйти, уйти, уйти…»

Голос ее звучал глухо и жутко, словно она кричала мне через тоннель, заваленный камнями. Ее голос едва пробивался в голову. Как бы смешно это ни звучало, но я никогда не была суеверна. Даже обзаведясь второй жизнью, куколкой и бесноватой руной, я оставалась в своем уме. У всего на земле был обоснуй. Даже у руны.

Мир магический? Во-о-от. Стало быть, совершенно нормально перекинуться со своей куколкой парой слов за обедом. В отличие от Абеля и сестры, она хотя бы говорит мне приятные вещи.

Ну или говорила мне приятные вещи…

Потому что сейчас, клянусь, у меня волоски на шее вытянулись во фрунт. Загробный, свистящий шепот, словно пробившийся сквозь глушилки сигнал, прокатился по телу волной ледяного ужаса.

Я застыла у ворот, как заколдованный часовой, а после автоматически свернула на одну из боковых улочек, огибавших ограду дворца. Ум судорожно просчитывал риски, анализировал и отбрасывал вероятности. Мне не пятнадцать, чтобы сначала сбежать, а потом подумать.