Единственная женщина, которая может достойно жить в таких условиях и не иметь претензий — это покойница.

Любая серая мышь, даже будучи бесприданницей и дурой, даже будучи не влюбленной в своего мужа, рано или поздно сорвется. Потому что хозяйка дома — это не про любовь. Это про власть. И сердце мужа, гуляющее по постелям зефирок и фей — прямая угроза этой власти. Угроза благосостоянию, статусу, детям, рожденным в браке.

Я повернула голову к Марибет.

— После десяти лет помолвки мне открыто предложена роль пластиковой игрушки на свадебном пироге.

В моем голосе уже не было горечи. Была легкость.

«Разве ее не выкидывают, когда приступают к десерту?» — педантично уточнила Марибет.

Выкидывают.

В том-то и дело.

Яростный гнев, тщательно подавляемый долгие годы, вырвался в коротком ударе. Я швырнула в стену хрупкую вазу-лимонницу, в которой хранила вместо фруктов конфетки, перьевые ручки, чернила и карандаши. Черное пятно сразу же расползлось по стене от разбитого пузырька. Ваза рассыпалась на постели сахарным крошевом.

Потом смахнула со стола все отчеты, все тетради, всю документацию и яростно изорвала каблуками. И пластиковая кукла умеет кусаться в предчувствии своего падения.

«На меня, красавицу, не попади», — предупредила Марибет.

Она спряталась под одеяло, но голос ее отчетливо звучал в голове.

Я выволокла из шкафа коробку с памятными вещицами, бросила на середину пола и с размаху наградила разрядом сырой силы. Маленький костерок мгновенно взвился до потолка, жадно поедая предложенное лакомство: письма, подаренные безделушки, прядь волос Абеля, засушенные цветы. Хлебные крошки, по которым был пройден долгий путь от двух испуганных, враждебно настроенных друг к другу детей до ласковых любовников.

И обратно.

Погружать комнату в кокон безмолвия я научилась ещё в те дни, когда только приехала в дом Абеля, поэтому святотатство происходило в тишине. Я сама не слышала грохота разбитых ваз, стона разбитого стула и даже запаха сожженных вещей не чувствовала.

Аль меня не просто уничтожил. Он меня разрушил до основания. Вытащил на белый свет мои детские, бережно хранимые мечты и разбил, как я разбила лимонницу. Столько сил, столько труда и радости — в один удар.

Спустя девять лет, десять месяцев и одиннадцать дней я оказалась в нулевой точке оси координат. Возможно, откажись я в свои неполные пятнадцать от этой помолвки, моя жизнь сложилась бы иначе, но… Я взяла эту помолвку за основу. Поставила на кон свой ум, свои время и сердце.

И проиграла.

Такое бывает при высоких ставках.

К середине ночи я утомилась настолько, что меня хватило только чтобы скинуть засыпанное стеклом и разбитым фарфором одеяло и завалиться в кровать. Прямо в домашних туфлях и платье. Несколько секунд смотрела на сияющую от радости руну на потолке, а после бестрепетно повернулась носом в стенку и заснула.

Утром я проснулась помятой, но неожиданно спокойной и даже счастливой. Я с каким-то священным ужасом поняла, что последние десять лет ходила на цыпочках и дышала в полвдоха, стараясь угодить своему высокопоставленному жениху. Давила инстинкты, носила маски не по размеру. Угодничала, как официантка перед денежным клиентом.

И сейчас, здесь, внутри полностью разрушенного мира я, наконец, могла дышать. У меня больше не было хозяина.

Я приняла горячую ванну, высушила волосы и выбрала крепкое дорожное платье, купленное в счастливые дни. Осмотрела расфигаченный мирок и, брезгливо переступая по свободным островкам пола, добралась до окна. Взяла маленький замагиченный колокольчик и нетерпеливо звякнула.

Дверь открылась сразу, словно прислуга караулила меня у входа.

Вместо Ани вошла одна из общих горничных по дому — Анта. Хорошая девочка, умелая, но болтушка. Судя по обострившейся мордочке, она была уже в курсе вчерашнего скандала, хотя о расторгнутой помолвке пока не знала. Никто не знал.

Ну да ничего, скоро весть пронесется по всей Италике. Дом Кальви и сам Абель Кальви стояли высоко. Король не обойдет вниманием освободившееся место невесты своего верного дона.

— Прибери здесь, — сказала небрежно. — Хлам на помойку, копоть вычистить, а комнату отмыть до зеркального блеска.

Анта обвела комнату потрясенным взглядом. Глаза у неё расширились от театрального шока, хотя было заметно, что это искренние эмоции.

— И принеси в малый кабинет завтрак и кофе. Омлет с сыром и фасолью. Кофе черный, огненный, а не теплые помои, как обычно. Узнаю, что ты зацепилась с кем-то языком по дороге, оставлю без премии.

Она посмотрела мне в лицо и судорожно закивала. А то. Слово у меня крепкое и шуток я не люблю. Шучу только с красивыми мужиками, с которыми не сплю и не работаю. Они самые безопасные. Вычислено опытным путем, подтверждено статистически. В двух мирах.

— Выполняй, — поторопила растрепу.

Я закончила заплетать волосы, по-походному быстро собрала нехитрые пожитки, избегая брать вещи, купленные в период пребывания в стенах Кальви. Сначала мелькнула мысль, что это может вылиться в публичный скандал, который заденет имя Венци. Нужно быть осторожной. Брать только официальные подарки вроде нитки жемчуга или нефритового гребня с золотой отделкой.

Я невольно повертела в руках шкатулку и отложила.

Зачем?

Да незачем мне гребень этот. Не хочу. Я поставила на кон весь ресурс, которым владела, от кончиков волос до перерожденного сердца, и проиграла. В пух и прах. Я король банкротов.

А короли не собирают крошек, когда рухнуло все государство. Я равнодушно отложила шкатулку, а гребень кинула куда-то на стол.

Надо жить, как факир. Пара крепких туфель, качественный плащ на случай непогоды, несколько смен белья и платья, которые одинаково подходят и на вечер, и на утро, и на свидание. А набор для фокусов я ношу с собой в голове. Это заводская комплектация.

Факир встает утром и не знает, каким будет его вечер, а вечером ложится спать и утро его не заботит.

Я пожала плечами, прошла в малый кабинет и по-быстрому, от руки, настрочила расторжение помолвки, заверила подписью и личной маленькой печатью Венци, которая ссохлась от долгого неиспользования. Пришлось размачивать и макать в чернильное не просохшее до конца пятно в спальне.

— Ваш завтрак, донна… — в дверь просочилась Анта, а следом, едва не столкнув ее на пороге, вырос дворецкий.

Старик, которому на деле и сорока не исполнилось, меня не любил. Даже когда брал у меня зарплату и ел заработанное мной мясо в годы в бескормицы. Всегда набриолиненный, в безукоризненном костюме темных тонов, с колючим морозом в глазах, весьма статный для своего положения. За ним и бабы бегали, хотя я с трудом представляла, как он обращается с ними в спальне. Отчитывает или заставляет сдавать экзамен по бухгалтерии. А за каждый пробел в знаниях сечет плетьми. Брр.

В его понимании Абель сильно продешевил, взяв меня невестой. Кувырнулся назад по социальной лестнице, хотя мой отец был таким же столичным графом с некогда блестящей родословной. Но отца, во-первых, не было в живых, а во-вторых, Венци обеднели до уровня церковных мышей. Это позволяло ему немного ледяного юмора в мою сторону.

— Что вы натворили с комнатой, донна Венци? — его холодное лицо выдало порцию раздражительности. — Все разбросано, сожжено, разбит дорогой венчурский хрусталь. Вы были пьяны?

Я с сожалением посмотрела на исходящий горячим паром завтрак и с сожалением отодвинула тарелку. Неспешно, не отводя от Старика взгляда, выпила кофе, а после поднялась и прихватила саквояж. Тяжеловато, зато сама себе хозяйка.

Равнодушно прошагала к двери, а поскольку Старик перегораживал выход, мягко положила свободную руку ему на грудь. Доверительно заглянула в полные холода глаза и сообщила:

— Шабаш проводила, шоколадка.

Старик совершенно окаменел, уставившись сквозь меня. Кажется, я сломала бедняге психику.

Я хмыкнула. Тряхнула каштановой гривой, которую впервые за долгие годы не убрала в приличную косу или пучок, и танцующим шагом спустилась на черный двор, к каретам. У Кальви было три экипажа, но я не знала, который из них выбрала Марибет. Рассеянно осмотрелась, пытаясь угадать.