Хотелось свернуться клубком и разрыдаться, но я запретила себе раскисать ещё двадцать лет назад. Когда сидела в своей стеклянной высотке и на меня наставляли оружие мужики пострашнее Абеля и маркиза. Неужели я сдамся сейчас? Из-за какой-то светящейся финтифлюшки.

Утро я встретила невыспавшаяся и в откровенно плохом настроении. Я так и не смогла принять решения. Сердце ныло, как простреленное. Ещё руна эта….

Я махнула рукой и потащилась в ванную, чтобы хоть немного реанимировать организм холодным душем. Но не успела даже кран включить, когда в дверь забарабанили:

— Данна Венци! — позвала горничная. — К вам… К вам приехали. Дон Кальви требует вас.

Дон Кальви. Требует. Нас.

Какой потрясающий набор слов. Причем от моей собственной горничной.

Я подняла взгляд, разглядывая в зеркале порозовевшую от радости фурию. Клянусь, у меня в глазах проскакивали молнии.

— Конечно-конечно, — пропела я нежно. — Бегу.

Аль приехал, чтобы нарваться.

Я неспешно приняла душ, выпила кофе и даже трижды переплела косу, чтобы достичь идеального результата. А после неспешно спустилась вниз.

Решение о собственном будущем я действительно ещё не приняла, зато с прошлым я уже разделалась.

Абель сидел на маленьком диванчике в гостиной, и из-за его присутствия комната казалась ещё меньше. Словно в кукольный дом забрался крупный черный кот. Я невооруженным взглядом видела, как он бесится. Абель ненавидел две вещи: ждать и отсутствие гарантий. Сегодня я успешно соединила в себе оба триггера.

Он услышал, как я вошла и замер, только точеные ноздри тихо дернулись, как у хищника, почуявшего мышь. Абель не встал, как предписывает этикет, не сказал «доброе утро». И вовсе не потому что он невоспитанная скотина. Просто за десять лет он привык, что со мной можно не церемониться.

Добрая дура Биче все поймет.

Впервые за эти десять лет я без единого слова села в кресло — так, чтобы нас разделял чайный столик.

Абель молча поднял сосредоточенные, горящие тихим гневом глаза и несколько секунд прессовал меня взглядом. Наверное, ждал, когда я начну суетиться или извиняться.

А когда понял, что этого не будет… Клянусь, его как током тряхнуло.

— В общем так, — сказал он хмуро. — Ты сейчас идешь, собираешь вещи и возвращаешься в дом Кальви, а я сжигаю твою писульку о разрыве помолвки. Или я подпишу эту писульку, и тогда она станет официальным документом. Беги. У тебя десять минут на сборы.

Время, казалось, замедлилось, словно часовые стрелки тикали через густой мед. Мать оперлась плечом на выход в кухню, горничные застыли перепуганными сурками. Старик, приехавший с Абелем, преданно замер за его правым плечом.

Я неспешно, в полной тишине налила себе немного кофе и аккуратно отпила, затягивая ответ. Это была моя любимая техника при ведении провальных переговоров. После отставила чашечку и выпрямилась.

— Во-первых, писульку ты не сожжешь. Ты будешь ее хранить, чтобы меня подбадривать, когда я стану неудобной. Во-вторых, ты уже растрепал Ренцаре о нашей альковной жизни, так что неудобной я стану очень скоро.

Абель побледнел. Глаза — проклятые черные глаза — превратились в ночное беззвездное небо.

— Если он только посмеет открыть рот, я вызову его на дуэль и убью. Я самый сильный воин Италики, никто не станет связываться со мной.

Я молчала и смотрела на него не отрываясь. Запоминала. Вряд ли мы ещё когда-нибудь будем находиться так близко друг к другу. Скорее всего, очень скоро Абель встанет рядом с королем, и я его больше не увижу.

— Ты хочешь моих извинений? — окончательно помрачнев спросил Абель. — Ночью извинюсь, милая.

Он усмехнулся.

Я все ещё любила его, понимала, как человека, попавшего в ловушку насильного брака. Будь я Ренцаре или Леоной, я бы даже сочувствовала ему. Но я была Беатрис, и мне было больно.

— Мое решение останется прежним. Нет.

Он уставился на меня с недоумением. Холод в глазах стал ощутим.

— Что? — переспросил с неверием. — Что ты несешь, Биче?

— Донна Беатрис, — поправила ровно. — Ты неблагонадежен, дон Кальви. А я не берусь за скользкие проекты.

Абелю потребовалась почти минута на осознание. Он ещё сидел, Развалившись на диване, улыбался знакомой триумфальной улыбкой, только глаза были непонимающими. Страница с обновлениями у него явно не погружалась.

После, наконец, вскочил.

Лицо потемнело и исказилось от гнева. Он сгреб своей лапой чашечки и подносики со сливами и засахаренными яблочными дольками и смел их со стола. Уперся кулачищами в столик, нависая надо мной.

— Да ты, я смотрю, осмелела в Кальви. Возомнила себя моей ровней.

Он сдвинулся каким-то неуловимым рывком, ухватив меня за подбородок, заставляя ловить его пылающий взгляд.

— Жду тебя до ночи. Не приедешь, пеняй на себя.

Он легонько оттолкнул меня и вышел размашистым шагом вон. Следом за ним потащился потрясенный Старик. Около меня он остановился на секунду, словно хотел что-то сказать, но промолчал и, спустя миг, нырнул за дверь.

Я осела в кресле сломанной бабочкой. Голова сделалась пустой и легкой, как воздушный шар. Я почти чувствовала спиной жар сожженных за собой мостов. Все было кончено.

— У него есть власть, — дрогнувшим голосом напомнила мама.

Есть. Достаточно ославить меня своей любовницей, и я стану персоной нон грата даже в горной деревне, где нет ни магических экранов, ни связных артефактов. Сплетни про половую жизнь дворян бегают быстрее пожара.

Он все ещё граф. Он все ещё самый сильный меч королевства. Он все ещё… немного мой. Но…

— У нас тоже есть власть, — сказала холодно. — Как минимум, над своими поступками. Если я буду кланяться каждому, кто меня сильнее, то стану шлагбаумом. Или кочергой.

— Шлаг… что? — пролепетала одна из горничных, потом схватилась за голову.

Яблоки, дольки мандаринов и сироп к утреннему чаю растеклись по редкому першанскому ковру, а столик расстался с одной из ножек. Да и ладно. Столик ещё в прошлом веке подточило жучком, а ковер был шикарен только с виду. С изнанки его подъела моль, и это единственная причина, по которой отец его не заложил.

— Давайте-ка напряжемся, девочки, и выкинем этот бедлам, — приказала жестко. — Сделаем все по фэн-шую. Освободим пространство для притока свежей энергии.

И мать, и горничные уставились на меня, раскрыв рот, не то от ужаса, не то от восхищения. А я выбралась из эпицентра беспорядка и, недовольно цокнув, вернулась в спальню.

Начинался новый день, и мне следовало быть во всеоружии.

Следующие четыре дня я собирала персики и абрикосы, сортировала их в четыре руки с горничной, выбирая, что пойдет на джем и пунш, что на засолку, а что в выпечку для пекарен.

После разбирала бумаги со старыми долгами, которых осталось… много.

Отец крепко проигрался в свое время не тем людям, и наш доход позволял разве что покрывать проценты. Сам долг с нас пока не требовали, потому что забирать проценты было выгоднее. Венци доили, как коров, выжимая из поместья почти весь излишек. Но если пекарни выйдут на крепкий доход, мы выплатим долг за пару лет вместе с набегающими процентами.

Это утро было почти обычным. Впервые за долгое время я проснулась в отличном настроении. Меня не тревожили ни руна, ни Абель, ни мнение соседей. Позавтракала овсянкой на молочном креме и вместе с матерью устроилась в гостиной.

Она шила, а я убивалась над рецептурой, вспоминая сладости из родного Ебурга и пытаясь адаптировать их к местным персикам и грушам, когда со двора донеслись крики. Я выронила расчеты, переглянулась с матерью и бросилась во двор. И застыла прямо на крыльце, неотрывно глядя в небо.

Оно было черным от летящих драконов. Один из них — золотой, как королевская корона, — спустился так низко, что воздушной волной от его крыльев деревья согнуло до земли.

— Драконы! — орал кто-то с другой стороны поля.