— А, черти полосатые! Узнаю! Узнаю родные! — Взревел оглушенный, но привыкший к такой работе Девятов. — Пристрелка пошла.

— Ложись. — Спокойно приказал я своим. — Уши заткнуть руками, рот приоткрыть. Ждем.

Сам сделал то же самое.

Еще взрыв. К этому я и мои парни уже были готовы и как-то не так сильно уж он ощущался. Хотя по телу дрожь пошла, и по ушам конечно дало знатно, но уже не так.

Вроде бы километр до станции или даже больше, а гремит сильно. Работают орудия. И это еще не самый большой калибр. Что-то обычное, полковое. Это же обычная стрелковая бригада и ее дивизион.

За дымом, конечно, ничего видно не было. Не столба пыли, не взрыва.

Но казалось вся наша оборона пришла в движение, ожила. Люди завозились, изготовились. Пришло понимание. Сейчас подготовка, потом наш черед.

Что делали немцы там, за маревом? Да черт их знает. А мы здесь готовились, ждали. Наша задача двинуться перед бронепоездом, но не сильно отрываться. Очищать для него проход, давить фрица. Потом уже разгонится железный зверь, пойдет, полетит и огнем из пулеметов не даст подойти к себе никому.

План такой, а пока ждем.

Вновь ухнуло. Одиноко и шумно, а потом! Миг! И началось!

Словно волна накатила. Казалось не десятки снарядов рвутся там, в километре или несколько дальше от нас, а рушится огромное, исполинское здание. Бьют с самого неба молнии и непрерывно грохочет гром. Он везде, он вокруг, он проникает в голову и рвет мозг внутри, стремясь порвать барабанные перепонки. И нет спасения от него. Молотами стучит, обрушивает их сверху вниз.

И земля, сама земля ходит ходуном.

А это всего лишь дивизион не очень-то большого калибра работает. Вот он сущий ад войны. Не даром их зовут богами. Древними, могучими, гневливыми и стремящимися разрушить все и вся. Десятки снарядов летят на землю из ниоткуда. Как этому противостоять? Что может простой человек, когда вокруг настоящий шквал огня и разрывов? Если в километре так, то что там, куда падают снаряды?

Фрицам на станции и за ней в постройках не позавидуешь.

Там сейчас сущий ад и безумие. Вот воюет артиллерия.

Если от первых выстрелов земля дрожала, то сейчас она просто прыгала под нами, землетрясение, не иначе. Воздух трепетал. Волны накатывали и их можно было ощутить физически. И если от одного хлопка, разрыва это воспринималось более-менее легко, то от десятка одномоментных разрывов снарядов, ударов их осколков, шум стоял такой, что больше ничего и не поймешь. Весь мир потонул в этой звуковой бездне, колыхался, рвался на части.

Вот он истинный голос войны. Ее крик! Правда детский. Если бы работали по взрослому МЛ-20 или «Кувалды Сталина», то мы бы здесь уже сходили с ума. И этот факт ужасает еще сильнее.

Хотя и так от гула разрывов было не легко.

В сердце проснулся животный страх. Я-то калач тертый, головой многое понимаю, но тело, у него свои инстинкты. Ему, молодому и не прошедшему через то, что было в моей прошлой жизни, не прикажешь. Оно не привыкло. И всеми силами проявляло это.

Ужас накатывал волнами. В кровь поступали гормоны стресса. Руки начали трястись.

Нет! Нет, Вадим Иванович. Так не пойдет. Ты не мальчик, чтобы трястись здесь и сейчас. Это всего-то семьдесят шесть миллиметров бьет. Да и не по тебе. В километре. Чего скис! Ты не такое слышал. Не через такое проходил! Ты другой. Давай, соберись. Соберись! Нужно вести парней в бой. Ты кто? Ты политрук. Ты своим примером должен работать. Не только словом! Они пойдут за тобой.

Страх отступал. Неимоверным усилием воли я взял себя в руки. Вернул контроль над молодым организмом, подчинил его себе от и до. Полностью. И от этого пришла какая-то эйфория. Хотелось бежать вперед, действовать, драться. Видимо что-то такое испытывал мой дальний-дальний предок, который охотился в каменном веке, когда перебарывал страх перед огромным, злющим диким зверем. Тогда обострялись все органы чувств и организм на какой-то миг выходил на более высокий уровень понимания мира и ситуации. И уже более близкий предок, идущий в конную сшибку на коне, в кольчуге, на плотный строй врагов.

Но надо ждать… Ждать… Ждать… Когда отработает арта.

Лежал, как и все мы, на пузе, ждал. Готовый, словно пружина распрямиться и рвануться вперед. Ждал!

Наступать прямо на рвущиеся в километре снаряды дело может и логичное с виду, но выполнить такой приказ вряд ли кто-то сможет. Да, немцы там под ударами артиллерии одурели вкрай, и сопротивляться не может почти никто. Но и атакующие будут в точно таком же состоянии. К тому же фрицы залегли, укрылись, забились по норам, терпят, сходят с ума. А мы? Нам же двигаться вперед, перебегать, нужно понимание куда и как идти.

Поэтому ждем. Как отгремит артподготовка, так и двинем.

Надежда на то, что врагу прилично достанется и он будет ошеломлен, у меня имелась.

Пять минут, которые казались бесконечными, прошли. Звонкая тишина, полная глухота. Ничего не слышно, но на удивление в моей голове совершенная чистота, полное понимание что нужно делать и как. Чем быстрее мы двинемся, тем лучше. Тем меньше шансов, что фрицы придут в себя, откроют огонь.

— Вперед! — Это я думаю или говорю? Ведь я ровным счетом ничего не слышу. Но пройдет, скоро это пройдет. Минут пять, правда там снова бой, снова выстрелы, но ничего, привычный.

Толкнул капитана, тот почти сразу завозился. Уставился на меня удивленный. Ему то первому надо в себя приходить, всех нас расталкивать. Кивнул ему, мол давай, готовь своих. А я своих подниму. Приподнялся и на полусогнутых начал тормошить красноармейцев. На удивление первым в себя пришел не крепыш Петров, а Бережной. Вздрогнул, руки к ушам приложил, уставился на меня. Что-то сказал.

Я помотал головой. Не слышу мол. Показал пятерню, что мол минут пять и пройдет.

Дальше уже все как-то помаленьку пришли в себя, изготовились. Действовать только сигналами, а как иначе? Правда фрицы тоже сейчас такие же и даже хуже. Они-то ближе к точке прилетов были.

Махнул рукой, и мы пригибаясь, осматриваясь по сторонам, двинулись вдоль железнодорожной колеи. Я смотрел по сторонам. Ближайшие дома. Нам надо туда. Здесь мы слишком уж на виду. Правда пока дым, что нам в плюс с одной стороны. Да и фрицы вряд ли догадаются, что кто-то в полном безумии пойдет по открытой местности. Но черт его знает где они там закрепились.

Капитан толкал артиллеристов, те выкатывали орудие из капонира, разворачивали. По-хорошему оно должно идти вслед за нами. Сорокапятка, пушка довольно легкая, в этом ее плюс. Боекомплект тоже можно тащить на горбу. Немного, но можно. На это и был расчет. Здесь могла помочь только лошадь, но видимо вся тяга батареи была машинной, а здесь ЗИС никак не пройдет. На дорогу выкатывать, а там пулеметы периметр перекрыли. Вот и толкать придется им через дым руками.

Справа, за озерцом-болотом, приметил что автоматчики тоже поднимаются.

Постепенно, без криков «Ура!», какой в них смысл если никто не слышит, мы все двинулись сквозь дым.

Показывал своим, чтобы пригибались, озирались, смотрели в оба. Раз слуха мы лишены, то надо использовать глаза на полную. Не прошляпить. Крались вперед. Дым поднимался от квартала. Здесь застройка была ощутимо более бедная и плотная. Если там, у больницы дома стояли далеко, были большие сады, огороды и даже клумбы с цветами, то тут мы продвигались через какую-то выгоревшую трущобину. Все, что прилегало к железнодорожному полотну и что было видно, так это какие-то обугленные, собранные непойми из чего покосившиеся сараюги, тлеющие, дымящие, частью почти развалившиеся.

Жил ли кто-то здесь или это были хозяйственные сараи на отшибе города? Кто его разберет. Но мирных граждан мы не видели. Я очень надеялся, что все, почти все они покинули город. Хотя бы эти кварталы.

Пятьдесят метров. Даже подходить к этим дымящимся остовам не хотелось. Где-то там за ними пробирался орудийный расчет, а еще дальше, правее, шел отряд автоматчиков. Слева от нас, по другой стороне полотна, я видел мельком высовывающихся из дыма ополченцев.