У девушки перехватило дыхание от внезапного приступа приязни к Хольманну. Охотник на ведьм и вампир должны враждовать по природе своей, но ей храмовник нравился. Он хороший человек. Ульрика поняла, что ей хотелось бы быть той, за кого он ее принимал, — боевой напарницей и сердечной подругой, которая сможет сражаться с ним бок о бок и исцелит его душу и тело после битвы. Но мысли о близости немедленно создали сложности другого рода. Кровь Хольманна мощно билась в его венах, и этот запах опьянял. Преодоление невидимого барьера на входе в храм Морра опустошило Ульрику; теперь она хотела есть. Она поняла, что не может думать о Хольманне не только как о мужчине, но одновременно и как об источнике вкусной крови. Девушка выругалась про себя. Это бесило. Будут ли вожделение и жажда крови теперь всегда идти рука об руку? Станет ли запретным удовольствием простая дружеская прогулка с человеком?

Если голод усилится еще хоть чуть-чуть, Ульрике придется оставить Хольманна, потому что вряд ли она удержит свои желания под контролем. Девушка не хотела нападать на охотника — не теперь, когда все так далеко зашло. Ульрика представила себе выражение лица рыцаря, когда она набросится, — не испуг, но осознание предательства, — и поежилась. Это выглядело глупым, но Ульрике не хотелось разрушать возникшую между ними симпатию. Было приятно завоевать его уважение и не хотелось, чтобы это чувство сменили отвращение и гнев.

Конечно, если Ульрика отопьет его крови, ярость храмовника исчезнет, не так ли? Хольманн станет как другие доноры. Он будет любить ее больше, чем свое дело, и никогда не выдаст ламию фанатичным товарищам. При этой мысли сердце гулко стукнуло в груди девушки. Почему бы и нет? Ей больше не придется скрывать от него, кто она такая. А Хольманн избавится от одиночества. Они станут боевыми товарищами и станут вместе бродить в ночи, разыскивая врагов вампиров и людей, а днем в обнимку отлеживаться в тени.

Тут перед ее внутренним взором встал Квентин — в глазах собачья преданность, по шее стекает кровь, — и мечта лопнула, как мыльный пузырь. Отношения такого рода не для нее. Ульрика и Хольманн не станут друзьями. И товарищами тоже. Госпожой и слугой станут они. Напоив своей кровью вампира, донор терял волю и личность, становился лишь преданным рабом того, кто им питался. Ульрика уже сталкивалась с этим на примере Квентина и Иммы — и ее тошнило от этой отвратительной, животной верности. Она не хотела, чтобы Хольманн стал таким. Девушке нравилась его твердость, глубокие убеждения, спокойное достоинство и мрачный юмор. Все это исчезнет, как только она отопьет первый глоток крови охотника на ведьм. Каким бы жестким ни казался человек, он становится пустым внутри, слабым, убогим — как Родрик, исполненным ревности и сомнений, комнатной собачкой, которая прикидывается мастиффом. Так можно заполучить раковину, но потерять жемчужину, таящуюся в ней. Ульрика вдруг поняла, что именно эту часть новой жизни ненавидит больше всего. Она высоко ценила охоту и кровавую горячку боя. Они приводили ее в восторг. Даже убийство жертвы — правильно выбранной — не вызывало особых сложностей. Но ее тошнило от необходимости разрушать волю, уничтожать личность. Ульрика поняла, что никогда не станет пить кровь тех, кого уважает, потому что это уничтожит качества человека, которые вызвали ее чувство. Она не нуждалась в рабах. Ей нужны друзья.

Интересно, удастся ли когда-нибудь завести их.

— Что у вас за дела в Саду Морра? — спросил закутанный в тяжелый плащ с капюшоном жрец через утыканные шипами железные ворота, ведущие на кладбище Нульна.

— Дела Зигмара, посвященный, — ответил Хольманн, показывая цепь — знак своей службы. — Открывай.

Жрец поднял фонарь. Стало видно уродливое, усыпанное бородавками лицо и написанное на нем раздражение, заметное даже через решетку. Жрец вздохнул и достал кольцо с ключами — связка зазвенела.

— Я не знаю, чего ты рассчитываешь добиться от тех, кто здесь пребывает, охотник на ведьм, — усмехнулся жрец. — Никакие пытки уже не развяжут им языки.

— Я не с вашими подопечными пришел разговаривать, — рявкнул Хольманн.

Ульрика ухмыльнулась. Жрец побледнел и поспешил открыть ворота, его затянутые в перчатки руки дрожали. За стены Альтештадта они прошли даже легче, чем на кладбище, — стражники у Высоких ворот лениво помахали им рукой, едва взглянув. Не сравнить с прошлым разом, когда вампир выбиралась из этого района. Она могла, конечно, лазать по стенам — но охотник на ведьм миновал ворота, удостоив стражников одного взгляда из-под широкополой шляпы.

Ульрика двигалась по улицам Храмового квартала, где с каждого высокого шпиля на нее сурово взирали боги. Она опасалась этого путешествия. Но за все время, пока они с Хольманном шли к кладбищу, девушка не испытала ни единого укола страха или боли. Ни лики святых, глядящие с уличных икон, ни статуи богов, украшающие резные стены, не оказали на нее ни малейшего воздействия.

Возможно, потому, что это не ее боги.

Может, в Кислеве все вышло бы иначе. Ульрика надеялась, что ей никогда не удастся выяснить это.

— Добро пожаловать, герр охотник на ведьм, — сказал священник, кланяясь.

Он распахнул скрипучие железные ворота и впустил гостей.

— Позвать старшего жреца?

Ульрика напряглась, когда вошла на кладбище, опасаясь снова столкнуться с силами, пытавшимися не впустить ее в храм Морра, но здесь их не оказалось. Какова бы ни была природа святого влияния, защищавшего храм, здесь оно отсутствовало. Ульрика облегченно вздохнула.

— Только в том случае, герр кладбищенский сторож, если вы не сможете исчерпывающе ответить на мои вопросы, — сказал Хольманн.

У жреца затряслись даже бородавки на лице. Он склонил голову.

— Сделаю все от меня зависящее, храмовник.

Хольманн достал окровавленный обрывок рясы и показал ее жрецу.

— Мы нашли этот обрывок одежды во время охоты на вампиров этой ночью. Кто-то из твоих братьев недавно сражался с этими тварями? Может, кто-то погиб или пропал?

Священник поднес фонарь, чтобы лучше рассмотреть черный лоскут, и поморщился.

— Я сейчас спрошу у отца Таубенбергера, но я ни о чем таком не слышал. Мы предоставляем сражаться вам, ну, и Черной Страже.

— Разумеется, — насмешливо согласился Хольманн. — И никто не пропадал или не сказался вдруг больным? Или, может, какие-нибудь несчастные случаи имели место?

Священник задумчиво почесал бородавку и покачал головой.

— Не припоминаю. По крайней мере, не в последние дни.

Хольманн вздохнул.

— Тогда веди сюда старшего жреца, — велел он. — Он может знать больше.

— Да, майн герр, — ответил жрец.

Служитель похромал к сложенному из черного камня невысокому храму, который находился шагах в тридцати от ворот. Но, не пройдя и трех шагов, остановился и повернулся к гостям.

— У нас, правда, пропали несколько ряс, — вспомнил жрец. — И кто-то потревожил могилу. Может это иметь отношение к вашему делу?

Хольманн и Ульрика переглянулись. Звучало многообещающе.

— Да, — ответил Хольманн. — Может. Расскажи подробнее. Кто украл ваши одеяния? Сколько ряс пропало? И как именно потревожили могилу?

— Поступили сообщения о пропаже шести одеяний, — сказал жрец. — Воров не нашли. Расхитители могил это, скорее всего. Они одеваются как жрецы Морра, воруют тела, а затем продают трупы так называемым ученым для якобы медицинских исследований.

— Слыхал об этом промысле, — проворчал Хольманн.

— Вероятно, для этого они раскопали могилу, — продолжал жрец. — Украли гроб, а тело оставили. Скорее всего, в гроб они будут складывать свежедобытые тела.

Или перевозить в нем искалеченных ламий, подумала Ульрика. Ее внутреннему взору предстала процессия людей, одетых как жрецы Морра, несущая гроб по улицам Трущоб к «Серебряной лилии». Вот так они это и провернули?

— Вы или ваши братья видели, как расхитители могил доставали гроб? — спросил Хольманн. — Приходили ли они снова?